Аяз Салаев: «Азербайджанское кино не может жить только бытовыми плоскостями: нужны герои, ищущие истину» - ИНТЕРВЬЮ

Сегодняшний гость Vesti.az — Аяз Салаев — по праву считается одной из ключевых фигур азербайджанского кинематографа и киноведения. Режиссер, сценарист, мыслитель, педагог — человек, для которого кино не ремесло и не индустрия, а форма философского высказывания и способ разговора с эпохой. Его имя давно вышло за рамки профессии, став символом принципиальной и бескомпромиссной позиции в искусстве.

Разговор с Аязом Салаевым — это всегда больше, чем интервью. Это размышление о времени, культуре, памяти, ответственности художника и судьбе национального кино. В эпоху быстрых форматов, визуального шума и упрощенных смыслов он по-прежнему говорит языком глубины, требуя от искусства честности, внутреннего напряжения и духовной высоты.

Мы встретились, чтобы поговорить о современном азербайджанском кино и его болевых точках, о войне и ее отсутствии в искусстве, о поколенческом конфликте, фестивальной политике, искусственном интеллекте, утраченных смыслах и забытых шедеврах.

Наша беседа с режиссером получилась глубокой и по-настоящему содержательной. Это был разговор не о прогнозах и модных тенденциях, а о самом важном: о том, способно ли кино в наше время по-прежнему менять человека и готов ли сам человек вновь услышать кино как искусство, а не как фон.

— Мир медиа сегодня стал быстрым и визуальным. Интересно узнать, сохраняют ли для вас ценность печатные интервью или вы чаще обращаетесь к видеоформатам? Читаете ли вы сегодня печатные интервью? Или для вас этот жанр уже уступил место видеоконтентам?

— Честно говоря, собственные интервью я никогда не читаю. А вот печатные, которые продолжают выходить в нашем медиапространстве, читаю с интересом. Более того, для меня печатные интервью по-прежнему обладают особым весом и значением. Я понимаю, что сегодня в моде видеоформаты, но лично я от них устаю — от изображения, звука, постоянного визуального давления. Поэтому печатный текст для меня по-прежнему удовольствие.

В последнее время вообще стал читать больше: книги, статьи, интервью. Текст позволяет остановиться, перечитать фразу, слово, при необходимости что-то уточнить, углубиться, заглянуть в справочник. Мне важно чувствовать саму материю текста. Я, например, совершенно не понимаю формат аудиокниг, для меня чтение связано с возможностью самому управлять темпом восприятия.

В продолжение вашего вопроса, если говорить о предпочтениях, то, пожалуй, для меня это соотношение 60 на 40 в пользу письменных, печатных интервью. Я читаю статьи, анализы, тексты, но, конечно, уже не так, как в годы моей учебы, когда нас учили писать большие, многостраничные материалы. Сейчас все требует лаконичности, краткости и этому тоже приходится переучиваться.

— Скажите, каким, на ваш взгляд, стал 2025 год для азербайджанского кинематографа? И чего вы ожидаете от 2026-го? Возможны ли серьезные, принципиальные изменения?

— Признаться, не жду никаких колоссальных изменений. Как их не было, так их и нет. И дело здесь, к сожалению, не только в кино. Когда критикуют кинематограф, почему-то создается ощущение, что во всех остальных сферах культуры все в порядке. Но это не так. В том же состоянии сегодня находятся литература, проза, поэзия, изобразительное искусство, музыка.

За годы независимости, если не ошибаюсь, у нас не появилось ни новой оперы, ни балета. Романы, пьесы — что-то создается, но уже не на том уровне, который был раньше. Поэтому я не стал бы отделять кино от общего культурного контекста.

Мы переживаем исторически важнейший период, начиная как минимум с 2020 года. Масштаб происходящего, глубина, драматизм и значимость этих событий совершенно не находят адекватного отражения в культуре. Нет ощущения, что культура по-настоящему осмысляет время, понимает его, пропускает через себя.

Насколько мне известно, во время войны не появилось ни одного патриотического произведения, сопоставимого по силе, например, с такими картинами, как «Темная ночь», «Жди меня». В этот важный для нас период — имею в виду 44-дневную Карабахскую войну — велись некоторые работы по фильмам. Однако хочется увидеть такие картины, которые остались бы в памяти.

— Получается, война слабо отражается в современном искусстве?

— Победа, война и многое другое, что мы прожили и пережили, должны однозначно находить отражение в культуре. Но, по-моему, не находят. Должного, во всяком случае, не находят. Когда некоторые люди говорят мне, что на тему войны хотят снять триллеры, боевики или что-то еще, это кажется мне кошмаром. Если человек хочет снять триллер или боевик на материале войны, это значит, что война его сердце не трогает. Война — это только повод. Этих людей интересуют только жанры: боевик и триллер, а не сама война.

Наверное, потому что война — это страшное, некрасивое явление. Танк не горит красиво. Человек, в которого попадает пуля, умирает неинтересно. Смерть вообще не является привлекательной.

Но при этом война раскрывает невероятную высоту человеческого духа. Я считаю, что как нация мы заново родились после 2020 года, несмотря на то, что в культуре это почти никакого отражения не находит.

И еще. Мне кажется, единственное, что действительно развивается и производит сильное впечатление — это мугам. Я присутствовал на открытии фестиваля мугама и был глубоко потрясен и впечатлен. Возможно, это что-то генетическое, глубинное. Все остальное стоит на месте, а иногда кажется, что даже откатывается назад.

— Так чего сегодня, по-вашему, не хватает азербайджанскому кино в самом фундаментальном смысле?

— Не хватает ощущения, осознания себя художником — человеком, который думает о времени, судит его, пропускает через свое сердце. Художника, который хочет быть зеркалом для народа, чтобы глядя в это зеркало, люди осознавали и осмысливали себя, понимали, кто они.

Нет большой любви — ни в образах, ни в актерах, ни в типажах, ни в драматургии. Нет любви к народу, к земле, к людям. И люди этого, поверьте, совершенно не заслуживают.

— Сегодня все чаще говорят о доминировании искусственного интеллекта во многом, и даже в искусстве. Как вы относитесь к этому процессу?

— Я — консерватор. За сценарием, режиссурой, драматургией должен стоять живой человек. Человек, который прожил боль, обиды, радости, стыд, разочарования. У которого есть физиология, слабости, страхи. Все это играет роль в искусстве.

Кстати, недавно я пересмотрел фильм «Доживем до понедельника» 1968 года. Там уже тогда поднималась тема электронной машины, сочинившей музыку. Эти разговоры ведутся давно. Но то, что я вижу сегодня в интернете, кажется мне искусственным и мертвым.

Искусственный интеллект может выполнять некую обслуживающую функцию, поскольку вдохновение не может быть сгенерировано. Оно рождается из человеческой жизни.

— Сегодня кинематограф располагает колоссальными техническими возможностями: сверхсовременные камеры, компьютерная графика, цифровые технологии. И все же у многих зрителей возникает ощущение, что настоящие шедевры рождаются все реже. В то время как раньше, при куда более скромной технике и старых камерах, создавались фильмы, которые становились классикой на десятилетия. Как вам кажется, в чем причина этого парадокса: в изменении времени, зрителя, авторского мышления — или в самом отношении к искусству?

— Потому что раньше в кино приходили люди, готовые преодолеть огромные трудности. Снимать фильм было сложно и технически, и материально. Сегодня этих препятствий почти нет, поэтому снимают все. Но художником рождается не всякий, и не всякий им становится.

Кроме того — и я неоднократно об этом говорил — в мире растет количество людей, которые обслуживают, а не создают. Я ничего не имею против сервисных профессий, но количество людей, для которых на первом месте материальная выгода, стремительно растет. А именно такие люди сегодня создают культуру.

Количество людей, для которых материальное на втором месте, мало. Количество людей созидательных уменьшается. Причем это может быть кто угодно: пастух, который занимается продажей, к примеру, мяса; садовод, который производит фрукты; писатель, который создает литературу; режиссер, который производит фильмы. И этот список бесконечен. Количество таких людей уменьшается. А большинство — как я сказал выше — это люди, которые обслуживают, и их становится больше. Класс сервиса во всем мире увеличивается, и это сильно влияет на развитие культуры. Людей, которые обслуживают, а не производят, становится больше. Для них материальное естественным образом является главным.

— Скажите, существует ли сегодня поколенческий конфликт в азербайджанском кино? То есть между теми, кто формировал его в советский период, и теми, кто пришел уже в цифровую эпоху?

— Хороший вопрос. Вы знаете, поколенческий конфликт был бы, если бы молодые действительно создавали новое кино с новым, так скажем, языком. Но часто неумение выдают за новаторство. Поколенческий конфликт существует, и он нередко искусственно раздувается молодыми, которые часто говорят: «Мы пришли создавать, а нам мешают».

Никто никому не мешает, наоборот — их приход всячески приветствуется. В мое время, признаюсь, я очень критично относился к старшему поколению, но при этом относился к ним с большим уважением. Тогда я себя в виде какой-то конфликтующей стороны никогда не видел.

— Должен ли режиссер быть современным или он может позволить себе быть вне времени?

— Он обязан чувствовать свое время, в котором живет, быть его гражданином, пропускать его через сердце. Но при этом нельзя забывать о вечных истинах. Нужно иметь генетическую память, ориентироваться на великих мастеров. Надо всегда понимать, что шедевры, которые снимались в прошлом веке, уже не снимаются. Не быть «вне времени», а соотносить себя с подлинными вершинами искусства. Сейчас вообще существует мнение, что все, что было в прошлом веке, — устарело. Я категорически с этим мнением не согласен и считаю его ошибочным.

— Верите ли вы в появление в Азербайджане режиссера, который будет интересен миру без подстройки под фестивальные стандарты?

— У нас есть режиссеры, чьи фильмы участвуют в фестивалях. Их картины представляют нашу страну на различных кинофорумах, значит, они, видимо, интересные, раз принимают участие в этих мероприятиях. Но что это за фильмы и насколько такое кино имеет будущее? Насколько они завтра будут интересны? Какое будущее у такого кино и чьи интересы оно в итоге представляет? Понимаете, создается впечатление, что кому-то нужно, чтобы именно такие фильмы представляли нашу страну за рубежом. Вопрос в том: кому это нужно?

Вопрос в том, что очень часто Запад формирует кинематографии, подобные азербайджанской, так, как ему это выгодно: под собственные ожидания, поощряя определенные темы и образы. Я не могу сказать, что смотрю все, но два года назад я был членом жюри в Москве. На фестивале были представлены в основном фильмы из Центральной и Средней Азии. Основная тема — материальные проблемы. Кажется, дай вот этим людям деньги и все, драматургия закончится, все будет хорошо.

Повторюсь: кому-то нужно, чтобы людей в мусульманских странах, а также героев кино интересовали только материальные проблемы. И такие фильмы иногда поощряются, поддерживаются. Очень важно этому противостоять.

И вообще, думаю, эпоха кинофестивалей себя изживает. Я могу это сказать, потому что не раз представлял там свои работы: мой фильм был на фестивале и получил Гран-при, поэтому считаю, что имею право это утверждать. Это явление XX века, и оно постепенно будет терять популярность.

В 1902 году, на мой взгляд, произошло страшное событие в истории литературы — была учреждена Нобелевская премия по литературе, и это внесло в литературу дополнительный элемент зависти и конкуренции. Сейчас я назову список людей, которые не получили премию: Булгаков, Набоков, Цветаева, Ахматова, Есенин, Маяковский. И на Западе есть множество таких писателей. То же самое происходит в кино с получением премии «Оскар» и других крупных наград.

— Вы хотите сказать, что премии чаще даются не по заслугам?

— Нет, это не так. Произведение искусства всегда находит свою аудиторию, признается и принимается. Наряду с этим существует еще политика. К примеру, сегодняшние фестивали очень политизированы. Есть лавируемые темы, требующие деликатного подхода: пацифизм, сексуальные меньшинства и так далее. Иногда какие-то темы выходят на первый план. К примеру, в последние годы была очень модной тема женских недомоганий, здоровья, женских проблем. Видимо, где-то в обществе развивают эту тему, и она становится востребованной и в кино. Люди, живущие в странах, подобных нашей, очень чувствуют такие темы и сразу откликаются. Несмотря на то, что всегда есть темы поважнее.

— Сохраняет ли сегодня азербайджанское кино культурную память или, наоборот, стирает ее?

— У нас есть Госфильмофонд, который честно выполняет свою миссию по сохранению наследия. И я это говорю не потому, что сам работаю в Госфильмофонде, заместителем директора Джамиля Гулиева. Это одна из немногих организаций в области кино, которая с честью выполняет свои задачи. Но если говорить о современном кинематографе — он почти не отражает реальную, глубокую жизнь общества. У нас невероятно богатая реальность, замечательная интеллигенция, сложные, умные, думающие люди — но их нет на экране.

Нет образа интеллигента, ищущего истину. Нет образа человека труда, созидателя. А был? — Тоже не было. Были всякие председатели колхозов, «шантрапа» в кепках. Не было подлинной красоты азербайджанской женщины на экранах — той любви, которая существует в наших народных песнях. Нет отражения внутреннего мира человека — его сомнений, снов, поисков смысла.

Есть фильмы о наших ребятах, которые принимали участие во второй Карабахской войне? Где действительно была бы отражена эта неведомая сила, которая «выдернула» этих людей из домов, заставила пойти стоять в очередях в военкоматах? Страх смерти — очень страшная и сильная вещь. И вот когда человек этот страх преодолел и пошел на смерть — об этом фильмы есть?

Был когда-нибудь фильм о внутреннем мире азербайджанца? Даже в узбекском кино конца 1960-х это было. Посмотрите советский фильм «Влюбленные» режиссера Эльера Мухитдиновича Ишмухамедова, снятый по сценарию Одельша Агишева в 1969 году. Посмотрите, какие тонкие отношения между людьми показаны в этом фильме.

Важно отметить: у нас богатейший мир азербайджанских сказок, образов, смыслов, о которых, к сожалению, никто слыхом не слыхивал. Но они до сих пор остаются неосвоенными. И это — одна из самых болезненных и нерешенных проблем. В конце 1950-х годов подряд выходило несколько изданий азербайджанских сказок на русском языке. Они хранятся в Ахундовской библиотеке. То был по-настоящему богатый, многослойный мир. Почему сегодня об этом практически никто не знает?

Эти азербайджанские сказки не читали, не переиздавали, не осмысляли. Многие люди, к сожалению, не знают ни своей литературы, ни собственного фольклора. А потом мы задаемся вопросом: почему все так обстоит? Почему этот огромный пласт сказок и мифов так и не стал частью современной визуальной азербайджанской культуры — анимации, кино, сериалов? Этот мир существует, но его просто не знают. Потому что его не читали, к нему не обращались. А потом мы удивляемся последствиям.

— Если бы вам пришлось снять фильм не о конкретном человеке, а о состоянии азербайджанского общества сегодня, каким был бы его главный образ?

— Невозможно снять фильм об обществе как таковом. В кино всегда должен быть герой. Без героя кино не существует. Одно могу сказать точно: в моем фильме не было бы этих пресловутых кепок, «не умных» лиц и примитивных типажей. Почему-то считается, что, если показать в фильме физиономию недалекого человека — это и есть правда жизни, и это будет смешно. Нет. Это не правда, это упрощение.

Я бы снимал фильм о людях с тонкой душевной организацией. Возможно, таких людей сегодня почти не видно в обществе. Возможно, их и нет в большом количестве. В этом случае я бы их придумал.

— Какой последний азербайджанский фильм вы посмотрели с удовольствием? Возможно, пересматривали что-то из классики?

— Кинематографисты любят составлять списки «десяти лучших фильмов всех времен и народов». Так вот, во многих таких списках, составленных выдающимися мировыми киноведами, историками кино и режиссерами, есть один азербайджанский фильм. Британский журнал Sight & Sound — возможно, один из самых авторитетных журналов мирового кино — включил в этот список число самых выдающихся произведений кинематографа фильм, который оказал очень большое влияние на кино именно 60-х годов. Сам он снят в 1936 году, и в этом году картине исполняется 90 лет. Это фильм «У самого синего моря» Бориса Барнета и Самеда Марданова.
 

Это шедевр широко известный на Западе, любимый фильм французских синефилов. Великий, без преувеличений. Жан-Люк Годар к столетию мирового кино смонтировал фильм из фрагментов величайших картин, и там присутствует фрагмент именно из фильма «У самого синего моря». Это один из любимых фильмов Годара. Фильм официально признан шедевром мирового кино.
У фильма два режиссёра — Борис Барнет и Самед Марданов, — но чаще упоминается только один, Борис Барнет: в Москве, на Западе, да и вообще в истории кино упоминают только Барнета. Имя Самеда Марданова оказалось забытым.
 

Это несправедливо. Имя Самеда Марданова необходимо вернуть этому фильму. Я обязательно напишу об этом отдельную статью в соцсетях и отмечу этот факт. Хочу призвать и наше правительство, чтобы на самом высоком уровне были проведены мероприятия на эту тему, и не только в Азербайджане. Это мы с вами можем в кинотеатре «Низами» показать этот фильм и указать двух режиссеров. Но нужно, чтобы фильм был показан в Москве, Санкт-Петербурге, Анкаре, Стамбуле, Париже. Чтобы именно Азербайджан провел это мероприятие.

— В этом фильме очень необычные человеческие отношения. Вы можете сказать, что он опередил свое время?

— Безусловно. Этот мотив позже появлялся и в «Искателях приключений» с Аленом Делоном и Лино Вентурой, и в американском фильме «Неприкаянные» с Мэрилин Монро. Это отношения, где люди любят одного человека, но не превращаются во врагов. Все решается тонко, внутренне.

Это фильм, как я говорил выше, 1936 года, но он предопределил атмосферу 1960-х годов. В наше время киногерой в такой ситуации надел бы кепку и полез бы выяснять отношения примитивным способом. А там все происходит иначе.

Удивительно, но при том, что Азербайджан стоит на берегу моря, при том, что киностудия буквально рядом с морем, ни до, ни после этого фильма у нас не было такого красивого морского образа!

— Существует ли в азербайджанской культуре тема, о которой до сих пор не принято говорить вслух, но кино могло бы стать первым?

— Да, такая тема есть. Она широко присутствует в мировом кино, но у нас о ней предпочитают молчать. Например, тема женщины, которая одновременно любит двух мужчин.

— Должна ли, на ваш взгляд, в азербайджанском кино быть эротика?

— В одном моем фильме она, по крайней мере, присутствует. И я не считаю это чуждым нашему менталитету. Все разговоры о том, что это «нам не свойственно», навязаны. В народных песнях это есть, в миниатюрах это есть, в сказках тоже.

— Тогда откуда возникло это убеждение?

— В советское время, как мне кажется, появилась определенная прослойка людей, которые не могли открыто выражать свое недовольство советской идеологией, атеизмом, системой. И они начали самоутверждаться через контроль над внешним видом, моралью, телом. Отсюда и разговоры о том, что «это не наш менталитет».

— Как вы относитесь к использованию ненормативной лексики в кино?

— Я это не приветствую. Сегодня в некоторых наших сериалах это часто подается как «правда жизни», но это примитивный прием.

В моем фильме «Yarasa» (азербайджанский художественный фильм 1995 года. Первый фильм независимого Азербайджана, который вывел азербайджанское кино на международный уровень и завоевал Главный приз на Международном кинофестивале в Анжере (Франция) — прим. авт.) есть одно резкое слово. Сегодня я бы его уже не использовал. Когда герой матерится — это удар ниже пояса. Как я выше сказал, мат в кино выдается за правду жизни, однако, по моему мнению, это примитивная форма выдать все как реалии.

— Может быть, вам неоднократно задавали этот вопрос, однако сегодня вы захотите ответить на него иначе. Если бы вы не стали режиссером, кем бы вы стали?

— Я с детства мечтал о профессии режиссера. Но я вам скажу такую вещь: если бы советская власть продолжилась, я бы не стал режиссером. Наверное, остался бы киноведом. Потому что цензуры я бы не выдержал: эти все поправки, согласования, цензура… Когда тебе дают готовый сценарий и говорят: «Иди снимай строго по нему». У нас одна жизнь, и тратить ее на это — никогда! Когда советская власть завершилась и появилось спонсорское кино, я сказал сам себе: все! Твое время пришло! В советское время я бы не снимал. А так, если бы вдруг так получилось, что не режиссура, то, конечно, наверное, ученый, который был бы очень глубоко погружен в предмет своих исследований.

— Вы много лет преподаете. Какое впечатление на вас производит сегодняшняя молодежь, студенты?

— На каждом курсе есть один-два человека, ради которых, по сути, и продолжаешь работать. Именно они дают смысл профессии педагога. По-настоящему талантливых студентов немного, но их присутствие оправдывает все усилия, сомнения и усталость.

Мне, признаюсь, бывает непросто. Я окончил ВГИК, прошел долгий и серьезный путь: сначала пять лет обучения, затем, после небольшого перерыва, еще три года аспирантуры. Уже тогда, во время учебы в аспирантуре, мне доверили преподавание. Это была настоящая школа — профессиональная, человеческая. Школа с иными требованиями, иным отношением к профессии, иной дисциплиной мысли и ответственности.

Сейчас — другая среда, иная атмосфера, к которой я так и не смог приспособиться. Более того, я не считаю нужным к ней приспосабливаться. Я остаюсь верен тем принципам, которые были заложены во мне тогда, в годы становления.

Есть один случай, который особенно глубоко запал мне в душу. Во время 44-дневной войны, буквально перед атакой, мне позвонил мой студент. Обычный парень — я никогда не выделял его, не относил к «любимчикам». Этот звонок стал для меня настоящим потрясением. В тот момент я ясно понял: вот ради кого мы работаем, ради каких людей мы находимся в аудиториях, продолжаем говорить, объяснять, требовать, воспитывать.

Он остался жив. И для меня это огромная радость и честь.

Но, к сожалению, другой мой студент погиб… И эта боль остаётся со мной навсегда.

И все-таки именно ради таких ребят, ради их выбора, их внутренней силы и человечности стоит продолжать преподавать. Это не просто работа — это ответственность и долг.

— И, наконец: кино сегодня еще способно менять человека или, оно лишь отражает то, кем мы уже стали?

— Кино должно прежде всего осознать свою миссию — влиять на человека и внутренне его изменять. Лишь тогда возможно подлинное развитие искусства, когда режиссер ясно понимает меру своей ответственности. И речь здесь идет не только об азербайджанском кино, но о мировом кинематографе в целом.

Однажды у меня состоялся разговор с выдающимся польским режиссером Кшиштофом Занусси — это было в Ташкенте. Тогда он сказал: «Я не вмешиваюсь в реальность, я просто ее показываю». Эти слова точно обозначают границу авторского присутствия. Авторство — вещь принципиальная. Личность художника обязана быть ощутимой, иначе кино утрачивает глубину.

В искусстве всегда происходит борьба между физиологическим и духовным началом. Физиология тянет человека вниз — к примитивным реакциям, грубости, пошлости, к тому, что ближе к земле. Духовное же начало должно удерживать, поднимать, не позволять искусству опускаться до уровня инстинктов.

Герои кино не могут существовать лишь в плоскости быта — есть, спать, мерзнуть или согреваться. Они должны искать истину, задаваться вопросами, стремиться к смыслу жизни. Именно тогда кино перестаёт быть простым отражением реальности и становится силой, способной формировать человека — а не просто фиксировать его состояние.

— Спасибо за интересную, откровенную беседу!

****
Фото Руфат Мустафаев (APA Group)

• Наследие сцены: 106 лет со дня рождения Амины Дильбази - ФОТОАРХИВ
• В стране появится цифровая платформа для культурных сервисов
• Лейла Алиева провела встречу с первой леди Омана в Маскате