Внутренний разлом Ирана: религия, нация и угроза распада - АНАЛИТИКА

В Иране нарастает глубокий внутренний кризис. Речь уже идет не только об экономических трудностях — трансформируется само мировоззрение общества, меняется система ценностей, привычные ориентиры теряют прежнюю устойчивость.

Одним из наиболее выразительных проявлений этих изменений стали похороны. Традиционно это один из самых консервативных элементов социальной культуры. Смерть воспринимается предельно серьезно — как момент скорби, прощания, соблюдения строгих религиозных и общественных норм. Люди стараются не отступать от устоявшихся обычаев, опасаясь нарушить традицию или проявить неуважение к памяти усопшего.

Однако в последнее время из Ирана все чаще появляются видеозаписи, на которых похоронные церемонии проходят без религиозных обрядов. Вместо молитв звучат песни, люди танцуют, смеются или скандируют политические лозунги, направленные против действующей власти. Это не просто эмоциональный жест — это симптом глубокой трансформации общественного сознания, пересмотра прежней картины мира.

Многие иранцы, отказываясь от религиозного ритуала, превращают похороны в пространство личной памяти и свободного высказывания. Они делятся историями о жизни ушедшего — вспоминают его радости и разочарования, победы и поражения, грустные и смешные эпизоды. И одновременно обсуждают текущую политическую ситуацию. Нередко такие собрания перерастают в стихийные акции протеста, которые власти пытаются пресекать силовыми методами.

Социологические исследования фиксируют отчетливый отход от навязанной сверху официальной религиозности к более сложной и разнообразной системе взглядов. При этом нельзя говорить о формировании какой-то единой альтернативной картины мира. Напротив, наблюдается широкий спектр позиций — от агностицизма и светского гуманизма до индивидуальной религиозности; от возрождения интереса к доисламскому наследию, в частности к зороастризму, до попыток переосмыслить ислам вне рамок государственной догмы.

По данным даже официальных опросов, более 70 процентов иранцев выступают за отделение религии от государства. Эта позиция фактически подрывает идеологический фундамент концепции «велает-е факих» — модели, в которой верховная власть сосредоточена в руках шиитского духовного лидера, теолога и правоведа, великого аятоллы. В настоящее время эту должность занимает Али Хаменеи.

Важно подчеркнуть, что происходящие процессы не обязательно носят антирелигиозный характер. Речь скорее идет о стремлении отделить веру как личный выбор от государства как политического института. Многие мусульмане-шииты изначально не принимали концепцию государственной религии, разработанную Рухолла Хомейни. Именно эта доктрина стала каркасом иранской теократии и идеологической основой современной политической системы. Сегодня же все больше граждан ставят под вопрос сам принцип слияния духовной и светской власти, предлагая иные формы сосуществования религии и государства.

К тому же, существует множество традиционных религиозных течений, которые не афишируют свои взгляды, поскольку опасаются преследований - различные группы суфиев, бахаисты, ярсаны (ахль-аль Хакк). В совокупности это, возможно, несколько миллионов человек. Кроме того, в Иране есть большое (около 10 процентов) и постоянно растущее суннитское население - обычно это представители народов, живущих на периферии, с высоким уровнем рождаемости, белуджи и курды.

Любопытно, что курды-сунниты воздержались от голосования за создание Исламской Республики в апреле 1979 года,  признание шиизма в качестве официальной государственной религии еще больше ухудшило отношения между курдскими лидерами и иранским режимом. В то время некоторые из курдов-суннитов приняли участие в вооруженных восстаниях против руководства страны. И сегодня существуют вооруженные курдские группировки, выступающие на автономию или независимость.

Особенно показательно другое. На место официальной шиитской религиозности постепенно выдвигается персидский национализм — и это уже не маргинальный тренд, а заметное общественное явление. Он проявляется в массовом паломничестве к усыпальнице Кира Великого, в повышенном интересе к доисламской истории, к символике древней Персии, в растущей популярности монархических идей и пропаганде сторонников восстановления династической традиции. Обращение к фигуре Кира становится не просто историческим жестом, а способом дистанцироваться от нынешней теократической модели.

Однако у этого процесса есть и обратная сторона. Усиление персидского национализма неизбежно вызывает встречную мобилизацию — курдскую, арабскую, белуджскую и другие формы этнического самоутверждения. В стране, где почти половину населения составляют неперсидские этнические группы, многие из которых проживают компактно, подобная динамика способна обострить внутренние противоречия.

Ситуацию усугубляют глубокие социально-экономические различия между регионами. Так, провинция Систан-и-Белуджистан остается одной из самых бедных и нестабильных территорий страны, уровень жизни там кратно ниже, чем в столице. Курдские регионы регулярно становятся эпицентрами протестной активности — как шиитский Керманшах, так и преимущественно суннитский Сенендедж. В этих условиях наложение национального фактора на экономическое неравенство создает взрывоопасную комбинацию, способную привести к серьезной дестабилизации.

Главный этнический вопрос в Иране - азербайджанский, поскольку азербайджанцы составляют около 40 процентов населения 90-миллионной страны, и являются даже не этническим меньшинством, а одним из краеугольных камней иранского общества. Если усилится раскол по этой линии, судьба иранского государства будет незавидной.

Регионы в Иране недовольны отсутствием в школах местных языков, отсутствием полноценного местного самоуправления, но в особенности тем, что средства из этих регионов часто направляются в столицу и персоязычные провинции. В Иране, по мнению экспертов, одна из самых сложных, запутанных и  тревожных картин этнического многообразия, как считается, вторая по сложности после Афганистана - страны, раздираемой этноконфессиональными и племенными противоречиями.

Центральная власть в Тегеране удерживала вместе регионы силовыми методами и с помощью официальной религиозной доктрины. Государственная идеология была интегрирующей, она стремилась превратить всех в монолитную шиитскую и фарсиязычную нацию. Эта доктрина провалилась. Формирующиеся на ее месте локальные национализмы могут превратиться в противостоящие друг другу импульсы.

Последствия можно наблюдать на примере соседних стран. Сирии и Ирак оказались расколоты на несколько этноконфессиональных анклавов, что сопровождается  гражданскими войнами и вооруженными столкновениями между шиитскими, суннитскими и курдскими общинами. Такие процессы могут обернуться трагедией, наподобие сирийской, иракской или той, что произошла в бывшей Югославии.

Руководство Ирана, т.е. верховный лидер, его управление (Дом рахбара), и военная верхушка КСИР (Корпус стражей исламской революции), которые вместе контролируют не только силовиков, но и ключевые предприятия и экономические ресурсы страны, в какой-то мере осознают эти проблемы.

Они позволили иранцам выбрать президентом Масуда Пезешкиана, который является компромиссной фигурой, связанной с азербайджанскими региональными лоббистами. Но президент является лицом, которое курирует экономический и социальный блок в интересах практически неизбираемого верховного лидера.

Реальная власть Пезешкиана не велика, силовики ему не подчиняются, как и половина экономики, которые находятся под контролем  рахбара и КСИР.  И как показали последние события, когда на улицы в январе вышли протестовать миллионы во всех регионах Ирана, у властей не оказалось решения для того, чтобы спасти падающую экономику. По мнению наблюдателей, этот взрыв негодования, охвативший страну, связан с подлинной экономической катастрофой, растущей нищетой населения. Но это также может привести к обострению национального вопроса.

Сторонники иранской монархии, принца Резы Пехлеви, который превращается в популярную  фигуру иранской оппозиции, игнорируют национальные различия. Они  сами  поддерживают персидский национализм и, возможно, считают, что такова судьба всех живущих ныне иранцев. Это мнение может оказаться ошибочным.  Сочетание бедности и неравенства, не только между индивидами, но и между регионами, крайне опасно.

Иранское общество нуждается в идее, способной с одной стороны, интегрировать регионы на основе принципов братства и солидарности, тесного содружества всех борющихся за свои права страдающих от бедности людей (примерно две трети иранцев живут ниже черты бедности),  а с другой стороны, на основе широкой языковой автономии. Если такая экстатическая и, одновременно, экономически состоятельная идея не будет найдена, иранское общество может последовать за Ираком и Сирией, погрузившись в борьбу племен и этноконфессиональных общин. 

Гражданская война в Сирии с 2011 года привела к исходу 7–8 миллионов человек из страны с населением около 24 миллионов. Этот поток изменил демографический баланс в соседних государствах и серьезно повлиял на политическую ситуацию в Европе, куда прибыли около двух миллионов сирийцев.

Теперь представим исход 20–30 миллионов иранцев из 90-миллионной страны. По масштабам это было бы несопоставимо с сирийским кризисом. Подобное развитие событий способно радикально изменить политическую и социальную конфигурацию целых регионов и оказать влияние на глобальный порядок.

• Трамп: США оставят себе часть нефтяных доходов Венесуэлы
• Израиль вошел в "Совет мира" по Газе
• Оверчук: Армения должна учитывать превращение ЕС в военно-политический союз против России