Лана Раванди-Фадаи: Стратегия Ирана — втянуть США и Израиль в долгий конфликт – ИНТЕРВЬЮ

Война на Ближнем Востоке продолжается уже более месяца. Если на начальном этапе администрация Дональда Трампа и правительство Биньямина Нетаньяху рассчитывали на быструю победу — в том числе за счет ликвидации военно-политического руководства Ирана, — то сейчас о скором завершении конфликта речи не идет. Напротив, все чаще обсуждается вероятность его расширения и возможного вовлечения США в прямые военные действия на территории Ирана.

Удары США и Израиля по критической инфраструктуре и оборонным предприятиям Ирана, хотя и наносят ощутимый ущерб, не являются критическими с точки зрения обороноспособности страны и ее способности продолжать противостояние.

О текущем развитии событий и возможных сценариях дальнейшей эскалации в интервью Vesti.az рассказала ирановед, старший научный сотрудник Института востоковедения РАН Лана Раванди-Фадаи.

- Война с участием Ирана продолжается уже более месяца, и за это время произошло множество значимых событий: Израиль и США наносят ощутимые удары, на которые Тегеран отвечает. Каков стратегический итог на текущий момент и насколько Иран готов продолжать противостояние?

- Если смотреть на стратегический итог на сегодня, то он довольно парадоксальный. США и Израиль нанесли и продолжают наносить Ирану тяжелый военный и инфраструктурный ущерб, но быстрого политического результата они не получили и не получат. Израиль исходит из возможности продолжать удары еще «несколько недель», то есть даже по их логике война не привела к быстрому слому Ирана. Одновременно Тегеран делает ставку не на военную победу в лоб, а на войну на выносливость – через затягивание конфликта, удары по чувствительным точкам и создание для противника все более дорогой стратегической среды.

Иными словами, Иран не удалось быстро сломать. Вашингтон с Тель-Авивом пока не могут предъявить результат, ради которого они начали это: ни капитуляции, ни смены режима, ни очевидного прекращения иранской способности отвечать. Более того, Иран продолжает рассматривать американские предложения как односторонние и неприемлемые, а официальные иранские лица отказываются от полноценного переговорного процесса, так как для него пока нет условий, которые устроят Иран.

Поэтому в оперативном плане Иран понес серьезные потери, а в стратегическом плане – сохранил главное: управляемость, волю к сопротивлению и способность продолжать конфликт. Иранская система власти остается глубоко эшелонированной, внешнее давление дает эффект консолидации, а не немедленного распада. Это, собственно, и есть плохая новость для противников Ирана: если после месяца войны государство все еще держит вертикаль и продолжает отвечать, значит расчет на быстрый обвал не сработал.

Насколько Иран готов сражаться дальше? Психологически и политически – готов. Официальная иранская риторика сегодня строится вокруг формулы «обороны страны» и «сопротивления агрессии», а МИД Ирана прямо описывает происходящее как уже тридцать первый день войны и подчеркивает продолжение «стойкой обороны». Иран демонстрирует такую выносливость не случайно – это результат долгого исторического и системного опыта. Страна прошла через ирано-иракскую войну, где восемь лет в изоляции и с огромными потерями воевала против сильного врага, которому помогали и страны Персидского Залива и Франция.., но при этом не только выстояла, а выстроила свою модель безопасности.

После этого иранская стратегия изначально строилась не на быстрой победе, а на способности выдерживать длительное противостояние – через асимметричные методы, рассредоточенную оборону и «мозаичную» систему безопасности. Параллельно десятилетия санкций сформировали экономику выживания, экономику сопротивления, где государство и общество привыкли работать в условиях ограниченных ресурсов. В результате Иран сегодня – это не страна, которая не испытывает давления, а страна, которая к нему адаптирована, и именно поэтому его устойчивость часто оказывается выше, чем ожидают внешние наблюдатели.

Готовность Ирана продолжать войну не означает, что цена для него невысока. Конфликт бьет не только по региону, но и по мировой экономике через энергорынки, а значит и по самому Ирану через еще более тяжелую внешнюю среду. То есть, Иран готов воевать дальше, но это будет не «легкая стойкость», а жесткое выживание.

Стратегический итог месяца войны в том, что Ирану больно, но он не сломан; США и Израиль сильнее в воздухе, но пока не добились политического решения; а значит конфликт с высокой вероятностью уходит в затяжную фазу, где главным ресурсом становится не первый удар, а способность терпеть дольше.

- Как война изменила состав и характер иранских элит, усилив радикальные силы, и как в этих условиях Иран видит возможность (или невозможность) переговоров с США — а также желаемый для себя исход войны?

- Если коротко, то война действительно «перетряхнула» иранские элиты, но не в сторону хаоса, а в сторону ужесточения системы. И здесь важно понимать: это не смена режима и не революция внутри элит, а скорее смещение центра тяжести в сторону силового блока – прежде всего Корпуса стражей исламской революции и тех фигур, которые ориентированы на безопасность и выживание, а не на компромисс. Но это логично будет для любой страны, находящейся в состоянии войны. Любая война такого масштаба почти автоматически усиливает тех, кто отвечает за силовой контур. В условиях давления политическая система становится менее гибкой, но более устойчивой.

Теперь главный вопрос – будут ли они вести переговоры с США? Формально – да, Иран никогда полностью не закрывает возможность переговоров. Но по факту нужно понимать: переговоры в иранском понимании – это не уступка. Сегодняшняя более жесткая элита будет подходить к переговорам не с логикой «как договориться», а «как не проиграть и как заставить, чтобы тебя уважали».

Именно поэтому возникает расхождение: США говорят, что переговоры идут хорошо, тогда как Иран заявляет, что никаких переговоров нет.

Теперь о том, какое окончание войны видят в Иране. И здесь тоже важно убрать иллюзии: Иран не рассчитывает на классическую победу в виде капитуляции противника или резкой смены баланса сил. Стратегия Ирана – другая. Иран видит «приемлемый исход» как ситуацию, при которой:

– сохраняется государственная система и управляемость;
– не происходит смены режима;
– сохраняются ключевые элементы военной и ядерной инфраструктуры;
– противник начинает считать продолжение войны слишком дорогим.

Для Ирана окончание войны – это не победа, а выживание на своих условиях, сохранить лицо. Тегеран играет не в быструю игру, а в длинную. Иран готов к переговорам, но не к уступкам. А идеальный для него финал – это не мир любой ценой, а ситуация, при которой противник сам устанет воевать раньше.

- Насколько корректно говорить, что в условиях войны КСИР фактически стал главной опорой иранской власти и усилил контроль над ключевыми институтами государства? Что это меняет для самого Ирана, и насколько руководство, опирающееся на КСИР, в принципе готово к компромиссам?

- КСИР действительно резко усилился, но говорить о полном захвате всех ветвей власти – это упрощение. В Иране система сложнее: там остается религиозная вертикаль, политические институты, и они не исчезли. В стране идет война, ее бомбят. Они не начинали войну. Естественно, что роль КСИР сейчас выросла максимально, и именно силовой контур во многом определяет принятие ключевых решений. Это нормальная логика военного времени – в любой стране в таких условиях усиливаются те, кто отвечает за безопасность.

- Что это дает Ирану?

- Во-первых, это повышает управляемость в кризисе. КСИР является структурой с высокой степенью дисциплины, вертикали и оперативности. В условиях войны это позволяет быстрее принимать решения и жестче контролировать ситуацию внутри страны.

Во-вторых, это усиливает ставку на асимметричную стратегию. Именно КСИР придерживается данной логики – дроны, ракетные удары, работа через региональные сети, давление на логистику противника. То есть, война становится менее «классической», более гибкой и растянутой во времени.

В-третьих, это означает, что система становится более жесткой внутри: меньше пространства для дискуссий, больше – для мобилизации и контроля.

Теперь ключевой вопрос – насколько КСИР готов к компромиссам. КСИР – не про компромисс как таковой, он про баланс силы. Иными словами, они не против переговоров, но только в том случае, если:

– Иран не выглядит проигравшей стороной,
– сохраняются ключевые элементы безопасности,
– и уступки не подрывают систему.
 

КСИР может согласиться на сделку, но не на слабую сделку. И именно поэтому с усилением КСИР переговоры становятся не невозможными, а более жесткими. В этой связи усиление КСИР делает Иран более устойчивым в войне, но одновременно с этим любые переговоры становятся более  сложными и менее быстрыми.

- На фоне сообщений о наращивании американского военного присутствия в регионе и заявлений о возможном дальнейшем обострении, насколько Иран готов к сценарию прямой сухопутной войны с США?

- Разговоры о подготовке наземной операции звучат, но это пока уровень сценариев и давления, а не подтвержденного решения. И западные СМИ в данном случае работают еще и как элемент психологической и информационной войны. Насколько Иран готов к сухопутной войне? Иран к ней готов, но это не значит, что он ее хочет. Вся военная стратегия Ирана последних десятилетий как раз строилась вокруг одного базового сценария: если более сильный противник попытается зайти на землю, нужно сделать так, чтобы эта операция стала максимально дорогой и затяжной.

Во-первых, это география. Иран – это огромная страна с горным рельефом, сложной логистикой и крупными городами. Любая сухопутная операция там – это не «быстрый заход», а длинная, тяжелая кампания.

Далее, это структура обороны. У Ирана есть не только регулярная армия, но и Корпус стражей исламской революции, а также силы территориальной мобилизации. То есть речь идет о многослойной обороне, где даже при потере отдельных участков система продолжает функционировать.

В-третьих, это опыт. Иранская военная доктрина после ирано-иракской войны строится именно на идее изматывания противника. Не выиграть быстро – а не дать выиграть быстро.

И, наконец, важный момент — общество. Оно уже консолидировано, а в случае прямого вторжения этот эффект станет максимальным: даже критики власти будут воспринимать ситуацию как защиту страны. Иран не сможет легко остановить США в военном смысле, но способен сделать цену войны настолько высокой, что сценарий сухопутной операции становится крайне рискованным для Вашингтона. Именно поэтому говорить о ней проще, чем начать, — Иран готов не к быстрой победе, а к длительной обороне, что и делает такую войну особенно опасной для США.

США рассматривают сейчас три сценария.

Первый сценарий – захват или блокада острова Харк. Это самый «экономический» сценарий, то есть удар по экономике. Логика такая: остров Харк – ключевой узел иранского нефтяного экспорта, и контроль над ним мог бы ударить по доходам Ирана и по возможностям КСИР. Но проблема не в захвате, а в удержании: остров слишком близко к материковому Ирану, находится в зоне досягаемости ракет, дронов и артиллерии, а сам Иран в случае угрозы может просто перекрыть трубопроводы, лишив захват стратегического смысла. Поэтому это может превратиться в очень дорогую и уязвимую «передовую точку», почти без нормальной стратегии выхода.

Второй сценарий – прибрежная операция в Ормузском проливе. Это уже более военный сценарий. Его цель – не свергнуть Иран, а расчистить побережье от противокорабельных ракет, минных и торпедных складов, баз катеров и точек запуска ударных БПЛА, чтобы восстановить судоходство через Ормуз. По логике, возможная точка входа – район Джаска с продвижением к Бендер-Аббасу. Но здесь главный риск в том, что такая операция почти неизбежно начнет расползаться: сначала нужно высадиться, потом зачистить берег, потом держать территорию, потом охранять логистику, потом защищаться от местных контратак. То есть операция с ограниченной целью очень легко превращается в расширяющуюся кампанию без понятного конца. Именно этот сценарий наиболее «военный» и одновременно наиболее склонный к неконтролируемой эскалации.

Третий сценарий – операция в Исфахане по изъятию обогащенного урана. Если США физически захватывают или нейтрализуют запасы высокообогащенного урана, они снимают ядерный вопрос на силовом уровне. Но нет полной ясности по точному местонахождению материала, речь идет о подземных туннелях и завалах, нужны инженерные силы, время, тяжелая техника и защита глубоко внутри Ирана. А это уже не короткий рейд, а фактически большая спецоперация на враждебной территории с крайне уязвимой логистикой. То есть стратегическая выгода здесь максимальная, но и риск провала, затягивания и тяжелых потерь – тоже максимальный.

Над всеми тремя сценариями есть один общий четвертый, неформальный, - сценарий втягивания США в затяжную войну без четкой стратегии выхода. И, на мой взгляд, это вообще главный смысл – важно, что каждый ограниченный шаг может быстро превратиться в долгий конфликт из-за географии Ирана, его «мозаической обороны», логистики, горного рельефа и способности расширять фронт сопротивления. То есть, это не три пути к победе, а к очень тяжелому вовлечению.

- Есть ли сегодня реальные предпосылки для свержения действующей власти в Иране, или консолидация элит и усиление силовых структур, напротив, делают такой сценарий практически невозможным — несмотря на ожидания в США и Израиле?

- Расчет на быстрое свержение власти в Иране в текущих условиях выглядит нереалистичным. Да, об этом мечтает Нетаньяху, но в то же время и недооценивает специфику самой системы.

Во-первых, иранская власть – это не один центр и не одна фигура. Это сложная конструкция, где есть религиозная вертикаль, силовой блок, политические институты. Даже если отдельные элементы получают удар, система в целом не рассыпается.

Во-вторых, внешний фактор работает не так, как на него рассчитывают. Вместо массового восстания мы чаще видим эффект консолидации. В условиях давления и ударов даже критически настроенные группы занимают более сдержанную позицию. В случае Ирана, внешний удар не приведет к немедленному внутреннему обрушению.

В-третьих, силовой контур в Иране сейчас, наоборот, усилился. А это значит, что у системы больше инструментов контроля и мобилизации, чем в мирное время.

При этом важно понимать: это не значит, что внутри страны нет недовольства. Экономические проблемы, санкции, давление – все это есть. Но недовольство и готовность к смене режима – это разные вещи, особенно в условиях войны.

И, наконец, главный момент. Сценарий смены власти извне почти всегда требует либо длительной оккупации, либо полного внутреннего коллапса. Ни того, ни другого на данный момент не наблюдается. Поэтому чем сильнее внешнее давление, тем больше система стремится к внутренней консолидации и жесткости.

• Трамп: Макрон может вскоре лишиться поста президента Франции
• В военную коалицию США против наркокартелей войдут 18 стран
• В результате ударов Израиля по Ливану погибло около 900 мирных жителей