От архитектора к наблюдателю: как ЕС утратил лидерство на Ближнем Востоке - АНАЛИТИКА

Для Европы Средиземноморье и Северная Африка никогда не были просто соседним регионом. Это пространство, где пересекаются вопросы безопасности, миграции, энергетики, торговли, морских путей и политической устойчивости на южных рубежах Европы. На протяжении десятилетий в Брюсселе исходили из того, что именно здесь ЕС может опираться на свои деньги, дипломатию и репутацию института, который умеет встраивать соседей в предсказуемый порядок. Но последние полтора десятилетия показали, что этот расчёт больше не работает автоматически.

Поворотным моментом стала арабская весна и её последствия. Гражданские войны, распад прежних режимов, борьба элит за выживание и легитимность, а также резкое усиление внешних игроков изменили саму логику региона. После 2011 года страны Северной Африки и Ближнего Востока получили гораздо больше пространства для манёвра. Они начали выстраивать внешнюю политику не вокруг одного центра, а между несколькими. Среди них ЕС, государства Персидского залива, Турция, Россия, США и Китай. В итоге Европа перестала быть естественной точкой притяжения. Она осталась важным партнёром, но уже не главным ориентиром.

Сирия особенно хорошо показывает, как изменились правила игры. После падения режима Башара Асада ЕС оказался в положении догоняющего, но уже в новом смысле. Он вынужден не столько формировать повестку, сколько пытаться не выпасть из неё. Визит европейских лидеров в Дамаск и отдельная поездка Эммануэля Макрона в Сирию стали символами этого возвращения. Но это было возвращение запоздалое. Европа снова присутствует в регионе, однако решения о будущем Сирии принимались и будут приниматься не ею одной. Это и есть главная проблема. ЕС по-прежнему нужен, но уже не как архитектор, а скорее как один из внешних участников, который должен подстраиваться под чужую динамику.

Сирийский кейс особенно важен, потому что он вскрывает сразу несколько слабых мест европейской политики. Во-первых, ЕС по-прежнему слишком медленно реагирует на кризисы, которые развиваются в режиме войны, а не дипломатических переговоров. Во-вторых, у Союза нет инструмента, который позволил бы быстро превращать экономическую мощь в политический результат. В-третьих, внутри самого ЕС по-прежнему нет единства. Франция хочет играть заметную роль, но другие страны часто смотрят на регион иначе, а общая линия получается слишком осторожной и расплывчатой.

Проблема, однако, не сводится к ошибкам Брюсселя. Более глубокая причина в том, что весь регион стал гораздо более фрагментированным и жёстким. В такой среде не работает прежняя европейская логика. Сначала диалог, потом условия, потом постепенное сближение. Там, где власть меняется силой, а политические конструкции рушатся за месяцы, этот подход выглядит не как принципиальность, а как медлительность. И именно медлительность сегодня чаще всего ослабляет Европу.

ЕС, конечно, не исчез из региона. Он остаётся крупным донором, ключевым торговым партнёром, источником гуманитарной помощи и важным игроком в восстановлении. Только этого теперь недостаточно. Европа может финансировать, сопровождать, консультировать, но не может сама задать рамки нового порядка. Она часто говорит языком ценностей, прав человека и международного права, но в условиях войны и распада институтов этот язык воспринимается всерьёз только тогда, когда за ним стоит реальная способность обеспечивать безопасность и ресурсы. Без этого он начинает звучать как хорошо отточенная, но пустая риторика.

Именно здесь проходит главный разлом между европейскими амбициями и политической реальностью. ЕС хочет оставаться и донором, и посредником, и носителем норм, и участником восстановления. Но регион требует не красивой формулы, а выбора. Либо ты влияешь на события, либо просто наблюдаешь за ними. Пока Союз пытается совместить всё сразу, он слишком часто оказывается в положении силы, которая оплачивает последствия чужих решений, но не участвует в принятии самих решений.

Это особенно заметно на фоне политики ЕС в отношении Сирии после краха прежнего режима. С одной стороны, Брюссель старается не терять каналов влияния, поддерживает восстановление, обсуждает гуманитарную помощь, пытается выстраивать осторожный диалог с новыми властями. С другой стороны, он продолжает удерживать политические условия, связанные с переходом и правами человека. Такая позиция выглядит принципиальной, но в реальности она часто лишает ЕС гибкости. Если держаться слишком жёстко за прежние установки, ЕС рискует вообще выпасть из процесса и перестать влиять на события. Если же смягчить позицию, его тут же начнут критиковать за отказ от собственных принципов. Поэтому европейская внешняя политика в этой ситуации оказывается между двумя одинаково неудобными вариантами.

Внутренняя неоднородность ЕС только усиливает эту проблему. Одни государства-члены делают ставку на историческую ответственность, безопасность Израиля и тесную связку с США. Другие сильнее подчеркивают гуманитарное измерение, международное право и необходимость сдержанности. Из этого не рождается стратегия. Из этого рождается компромисс. А компромисс, который должен заменить стратегию, почти всегда выглядит слабее, чем политическая реальность вокруг него.

Не менее важна и ещё одна вещь. У ЕС до сих пор нет цельной линии для всего южного соседства. За последние десятилетия Европа накопила немало рамок и форматов. Среди них Средиземноморская политика, процесс Барселоны, Европейская политика соседства, отдельные инструменты партнёрства с Южным и Восточным Средиземноморьем. Но ни один из них так и не превратился в действительно последовательную долгосрочную стратегию. В результате политика ЕС остаётся фрагментарной. Ливия, Сирия, Ливан, Иран, Израиль, Палестина и страны Северной Африки часто рассматриваются как отдельные кейсы, хотя на деле они связаны между собой.

Отсюда и главный вызов. Европе нужна не просто реакция на очередной кризис, а более широкая стратегия для Ближнего Востока и Северной Африки. Такая стратегия должна учитывать не только безопасность, но и миграцию, энергетику, восстановление, морские маршруты, продовольственные риски, цифровую зависимость и конкуренцию внешних акторов. Без этого ЕС будет и дальше тушить отдельные пожары, не замечая, что они складываются в один большой региональный пожар. Локальный конфликт в одном месте уже давно отражается на торговле, ценах на энергию, внутренней политике европейских стран и миграционной динамике по всему континенту.

При этом было бы неверно утверждать, что Европа потеряла всё влияние. Это не так. ЕС по-прежнему остаётся одним из немногих акторов, который способен сочетать финансовую помощь, институциональную экспертизу, долгосрочное сопровождение и международную легитимацию. Это особенно видно на примере восстановления Сирии. Без европейских ресурсов и участия многие проекты реконструкции будут либо буксовать, либо зависеть от других центров силы. Но здесь есть важная оговорка. Деньги сами по себе не дают политического веса. Если Европа ограничится ролью спонсора, она останется полезной, но второстепенной.

Отдельно стоит сказать о безопасности. Сегодня ЕС всё чаще действует в логике кризисного управления. Он эвакуирует граждан, поддерживает гуманитарные механизмы, охраняет торговые маршруты, пытается не допустить дальнейшей эскалации. Это важная работа, но она не равна стратегическому влиянию. Управление кризисами необходимо, однако оно не отвечает на главный вопрос о том, кто задаёт правила региона. И именно здесь разница между европейскими возможностями и европейскими амбициями становится особенно заметной.

Миссия «Aspides», военно-морская операция ЕС в Красном море, Аденском заливе и прилегающих водах, стала наглядным примером этой ограниченности. ЕС показал, что способен защищать судоходство и реагировать на угрозы морским маршрутам. Но это оборонительная логика, а не политика силы. Союз умеет присутствовать точечно, но не умеет навязывать условия там, где уже действуют более жёсткие игроки. Пока региональные конфликты развиваются быстрее, чем европейские процедуры, Брюссель почти неизбежно остаётся на полшага позади.

Тем не менее у Европы остаётся важное преимущество. Это её мягкая сила. Опыт институционального строительства, экономической поддержки, образовательных программ и гуманитарного участия по-прежнему делает ЕС важным партнёром. Но мягкая сила работает только тогда, когда за ней стоит политическая последовательность. Без стратегии, ресурсов и готовности защищать собственные интересы она превращается в символическое присутствие.

Именно в этом и состоит нынешняя проблема Европы на южном направлении. Союз хочет быть и донором, и посредником, и нормативным центром, и гарантом стабильности. Но региональная реальность больше не оставляет места для такой удобной многозадачности. Сегодня Европе приходится выбирать не между добром и злом, а между влиянием и комментированием. И если ЕС не научится соединять ценности с политической волей и реальными ресурсами, он рискует окончательно превратиться в силу, которая оплачивает чужие решения, но не формирует их.

В этом смысле южное соседство это не периферия европейской политики, а её испытание на зрелость. И чем дольше Европа откладывает ответ на этот вызов, тем меньше у неё остаётся пространства для самостоятельной игры.

Тогрул Гасанзаде,
Выпускник Европейского университета Виадрина во Франкфурте-на-Одере,
магистр европоведения

• Лавров заявил о скором прогрессе в реализации коридора «Север – Юг»
• Алиев обозначил позицию Баку: Украина не должна мириться с оккупацией – МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА
• Байрамов представил инвестиционные возможности Азербайджана румынской стороне