Шенген трещит по швам: миграция меняет правила игры - ОБЗОР

В последние дни миграционная тема вновь стала одной из центральных в европейской политике. На востоке Евросоюза Латвия рекомендует своим гражданам покинуть Беларусь, а страны Балтии и Польша продолжают укреплять внешнюю границу, объясняя это риском новых миграционных провокаций. На юге ситуация развивается еще стремительнее. Испанский эксклав Сеута переживает крупнейший за последние годы миграционный кризис: по предварительным оценкам, за несколько дней туда незаконно проникли около 49 тысяч человек, что в несколько раз превышает показатели кризиса 2021 года. По меньшей мере 19 мигрантов погибли, пытаясь вплавь добраться до испанского побережья, а Франция уже объявила об усилении контроля на границе с Испанией, опасаясь дальнейшего распространения миграционного потока, передает Reuters.

На первый взгляд эти события имеют разную природу. На востоке Брюссель говорит об организованном использовании миграции как инструмента политического давления. На юге Европа сталкивается с массовым исходом людей из Африки. Однако для европейских столиц эта разница постепенно перестает иметь принципиальное значение. Миграция окончательно вышла за рамки гуманитарной повестки и превратилась в один из ключевых вопросов безопасности, внутренней стабильности и внешней политики Евросоюза.

И это, пожалуй, главное изменение последних лет. Еще недавно термин «гибридная война» ассоциировался с кибератаками, диверсиями, информационными операциями или энергетическим шантажом. Сегодня к этому перечню все чаще добавляется и миграция. Брюссель фактически признает, что массовые потоки людей могут использоваться как инструмент давления на государства, создавая политический, социальный и экономический кризис без единого выстрела.

Трансформация произошла не случайно. Миграционный кризис на польско-белорусской границе стал первым случаем, когда европейские институты открыто заявили об использовании мигрантов в качестве инструмента давления на Европейский союз. Вслед за Польшей аналогичные оценки стали звучать в Литве и Латвии. Затем схожая риторика появилась и на северном направлении после резкого роста числа просителей убежища на российско-финской границе. Постепенно подобная терминология перестала быть позицией отдельных государств и стала частью общеевропейского политического языка.

Но именно здесь возникает главный вопрос. Кибератаку можно организовать. Информационную кампанию можно спланировать. Санкции можно ввести указом. С миграцией все иначе. Невозможно использовать в качестве инструмента давления людей, которые не готовы сорваться с места. А значит, прежде чем говорить о тех, кто способен направить миграционный поток в ту или иную сторону, необходимо ответить на гораздо более неудобный вопрос: почему этот поток вообще существует и почему его масштабы продолжают расти? Именно с этого начинается разговор уже не о границах, а о десятилетиях европейской политики в отношении Африки и Ближнего Востока.

Уже многие годы главными воротами нелегальной миграции остаются Средиземное море и северное побережье Африки. Ливия, Тунис и Марокко превратились в крупнейшие транзитные площадки, откуда тысячи людей ежедневно пытаются попасть в Европу. Одни направляются к итальянской Лампедузе, другие — к греческим островам, третьи — к испанским Канарским островам или анклавам Сеута и Мелилья. Именно здесь проходит главный фронт европейского миграционного кризиса.

События последних дней в Сеуте лишь подтверждают эту тенденцию. Массовый прорыв мигрантов, десятки погибших при попытке добраться до испанского берега и последующее решение Франции усилить контроль на собственной границе показывают, насколько быстро локальный кризис способен перерасти в общеевропейскую проблему. Стоит дать сбой одному участку внешней границы ЕС, как последствия практически мгновенно начинают ощущать соседние государства.

В этом и заключается принципиальное отличие южного направления от восточного. Если на польско-белорусской или финско-российской границе речь идет о сравнительно ограниченных эпизодах, которые европейские политики рассматривают через призму гибридного давления, то Средиземноморье представляет собой постоянный источник миграционного потока. Здесь нет разовых кризисов — кризис стал нормой. Люди продолжают идти независимо от сезона, смены правительств или политических заявлений Брюсселя.

Именно поэтому вопрос сегодня заключается уже не в том, как защитить очередной участок европейской границы. Главная проблема состоит в другом: почему поток людей, стремящихся попасть в Европу, не иссякает годами и что делает его практически неисчерпаемым?

Обычно считается, что люди покидают Африку исключительно из-за бедности. Это удобное объяснение, но оно слишком поверхностно. Сама по себе бедность еще никогда не становилась причиной массового переселения народов. Миллионы людей живут небогато в самых разных странах мира, но далеко не все готовы оставить дом, семью, имущество, заплатить последние деньги перевозчикам и рискнуть жизнью в море.

Человек покидает свою страну не тогда, когда она просто бедна. Он уезжает тогда, когда перестает видеть в ней будущее. То есть, главной причиной миграции является все же не уровень доходов, а состояние самого государства. Если не работает полиция, суд не защищает собственность, медицина недоступна, образование не открывает социальных лифтов, а экономика не создает рабочих мест, то человек оказывается лишен самого главного — возможности строить долгосрочные планы. Жизнь превращается в постоянную борьбу за выживание, где любое потрясение — болезнь, засуха, смена власти или вооруженный конфликт — способно перечеркнуть все, что было накоплено за годы.

Поэтому мигранты стремятся не столько к европейским пособиям, сколько к предсказуемости. Они идут туда, где государство продолжает выполнять свои базовые функции. Где действует закон независимо от личности чиновника, где полиция обеспечивает безопасность, где больница лечит, а работа позволяет рассчитывать не только на сегодняшний день, но и на завтрашний. Для человека это не вопрос комфорта. Это вопрос нормальной жизни.

Именно поэтому объяснять нынешний миграционный кризис исключительно разницей в уровне благосостояния было бы серьезным упрощением. Бедность сама по себе редко возникает из ниоткуда. Чаще всего она становится следствием разрушенных государственных институтов, неэффективной политической системы и экономической модели, которая десятилетиями не позволяет стране развиваться.

Но тогда возникает другой вопрос. Если причина заключается не столько в бедности, сколько в слабости государства, то почему значительная часть африканских государств так и не смогла стать устойчивой? Простого ответа здесь нет, но невозможно игнорировать тот факт, что многие страны Западной и Центральной Африки получили независимость, не избавившись от экономической системы, созданной еще бывшими метрополиями и, прежде всего,Францией. То есть, формально они стали суверенными, однако экономическая архитектура, сложившаяся еще в колониальный период, во многом сохранилась.

Париж продолжал удерживать серьезное влияние через финансовые механизмы, политические связи и военное присутствие. Одним из символов этой модели долгое время оставалась зона франка КФА — валютная система, которая обеспечивала стабильность расчетов, но одновременно сохраняла тесную зависимость целого ряда стран от французской финансовой политики.

При этом экономика большинства бывших колоний оставалась практически неизменной. Африка экспортировала сырье — уран, нефть, золото, какао, хлопок, редкоземельные металлы. А основная добавленная стоимость создавалась уже за ее пределами. Вместо развития собственной промышленности и национальных институтов многие государства десятилетиями существовали как поставщики ресурсов для мировой экономики.

Такая модель неизбежно влияла и на внутреннюю политику. Для сохранения стабильных поставок ресурсов зачастую было важнее иметь предсказуемого партнера, чем эффективно работающее государство. Поэтому поддержку нередко получали режимы, гарантировавшие политическую лояльность и сохранение существующего порядка. Постепенно власть концентрировалась в руках узких элит, государственные институты слабели, а коррупция переставала быть исключением, превращаясь в один из механизмов управления.

Разумеется, было бы неверно возлагать всю ответственность исключительно на Европу. За шестьдесят лет независимости африканские государства сами принимали политические решения, переживали перевороты, гражданские войны и меняли элиты. Но одновременно многие из этих стран начинали свое самостоятельное развитие внутри экономической системы, которая была ориентирована прежде всего на экспорт ресурсов, а не на создание устойчивых государственных институтов.

В результате возник парадокс, последствия которого Европа ощущает сегодня. Десятилетиями с африканского континента вывозились полезные ископаемые, энергоносители и сельскохозяйственное сырье. При этом практически не происходил экспорт работающих институтов — независимого суда, эффективной бюрократии, ответственной политической системы и современной экономики. И теперь вслед за ресурсами в Европу движется уже главный экспортный продукт слабых государств — люди. Не потому, что они хотят жить именно в Европе, а потому, что у себя дома государство так и не смогло предложить им будущее.

Европе за десятилетия так и не удалось создать единую систему управляемой миграции. Вместо отбора мигрантов в соответствии с потребностями экономики и их эффективной интеграции континент получил постоянный источник политической нестабильности.

В результате Европа оказалась перед очевидным противоречием: экономика нуждается в новых работниках, тогда как политика вынуждена закрывать границы. Именно на этом фоне растет популярность правых партий, а сама миграция превратилась из гуманитарной проблемы в один из ключевых вопросов безопасности и внутренней стабильности.

Шенгенская зона создавалась как символ европейской интеграции. Отказ от внутренних границ стал возможен только потому, что государства договорились совместно защищать внешний периметр Союза. Но если внешняя граница перестает справляться со своей задачей, неизбежно возникает вопрос: насколько устойчивой остается вся система?

Реакция на события в Сеуте оказалась весьма симптоматичной. После крупнейшего за последние годы миграционного кризиса в испанском анклаве в Италии заговорили о возможности приостановить действие Шенгенского соглашения с Испанией. Еще несколько лет назад подобные заявления выглядели бы политической экзотикой. Теперь они стали частью общеевропейской дискуссии.

Не менее показательной стала реакция Брюсселя. Жозеп Боррель был вынужден напомнить, что ни одно государство ЕС не вправе в одностороннем порядке исключить другую страну из Шенгенской зоны или приостановить ее участие. Формально вопрос урегулирован европейским законодательством. Однако сам факт подобных разъяснений свидетельствует: миграционный кризис начинает испытывать на прочность не только внешние границы Евросоюза, но и его внутренние правила.

В этом и заключается главный итог последних лет. Европа все чаще говорит о миграции как об инструменте гибридной войны. Но важнее другое: миграция уже меняет сам Европейский союз. Она влияет на выборы, способствует росту новых политических сил, заставляет восстанавливать пограничный контроль и ставит под сомнение один из ключевых принципов европейской интеграции — свободу передвижения.

И если Брюссель продолжит бороться исключительно с последствиями, не устраняя причины, нынешний кризис рискует стать для Европы не временным испытанием, а новой политической нормой.

Сегодня Европа признала миграцию оружием. Но любое оружие существует лишь до тех пор, пока не устранены причины его появления. И именно с этим сегодня у Евросоюза возникают самые большие трудности.

• ЕС не смог запретить въезд участникам войны в Украине
• Премьер-министр Ирака прибыл с официальным визитом в Иран
• Президент Туркменистана 16 июля совершит официальный визит в Грузию