Будешь в Москве, остерегайся шутить о "святом" - Finita la Stand-Up

В современной Москве можно шутить почти обо всем кроме самих русских и того, что объявлено их сакральным продолжением: православия, церкви, «русского мира», ни и конечно же, так называемой, СВО.

Если у кого-то есть иллюзия, что все началось после февраля 2022-го, то вы глубоко ошибаетесь. Не считая военной тематики, все остальное формировалось негласным указом задолго до настоящих событий. Видимо, россиян готовили к затяжной бойне, пытаясь внушить им чувства великорусской гордости и собственной исключительности. Все что мир в лице России-2026 имеет сегодня, складывалось постепенно: через медиа-истерики, административные решения, показательные наказания и выдавливание «не своих» артистов за пределы страны. К 2026 году эта логика стала системой.

Ну и конечно же, первые бичевания, как и принято при дворе – по шутам. Причем, прикормленным и чувствующим собственную безнаказанность и вседозволенность. Это сейчас стендап-комики боятся проронить лишнее, хотя, как видно из последних событий, никто не застрахован. А в далеком 2021-м году это пространство казалось практически неприкосновенным. И тем не менее, именно тогда прозвенел первый звоночек.

Если кто забыл, напомним, что все в публичном пространстве российского стендапа начиналось с дела Идрак Мирзализаде. Тогда впервые в новейшей российской истории шутка, направленная против ксенофобии, была официально квалифицирована как угроза общественному порядку, а комик — выдворен из страны без уголовного приговора. Формально: за «оскорбление русских». По сути — за попытку поставить русских в позицию объекта критики, а не вечной жертвы.

Мирзализаде к тому моменту был полностью встроен в московскую индустрию развлечений. Уроженец Азербайджана, талыш по происхождению, выросший в Беларуси, он сделал карьеру именно в России: телевидение, стендап-клубы, федеральные проекты, рейтинги и фестивали. Он не был российским оппозиционером, скорее – азербайджанским. В России же он не выступал против Кремля, не участвовал в протестах. Его публичная лояльность не вызывала сомнений. Более того, он годами доказывал, что понимает границы допустимого и умеет существовать внутри системы.

Единственное, что отличало его от «идеального» артиста, — происхождение и связанная с ним гражданская идентичность. Мирзализаде не скрывал, что он талыш, и публично поддерживал талышского ученого и общественного деятеля Фахраддина Абосзоду, связанного с талышским национальным движением и осужденного в нашей стране. Это не была антироссийская позиция и не был вызов Кремлю, а скорее некий подхалимаж системе. Он нередко выступал в дуэте с Артуром Чапаряном, армянским комиком, который также покинул пределы РФ.

Но в условиях, где любое иное происхождение воспринимается как потенциальная нелояльность, этого оказалось достаточно, чтобы позже встроить его в образ «чужого».

Шутка, ставшая поводом для преследования, прозвучала в юмористическом шоу «Разгоны» и была посвящена съему жилья в Москве. Мирзализаде рассказывал о грязном матрасе, оставленном предыдущими жильцами, и о том, как хозяева априори считают, что приезжему можно сдать худшее — потому что он «и так потерпит». Смысл монолога был предельно ясен: высмеивание бытовой ксенофобии, направленной против мигрантов и «нерусских». Это был антиксенофобский текст, построенный на обнажении предрассудков большинства. Но в российском медиапространстве спич комика был интерпретирован диаметрально противоположно.

Провластные издания и Telegram-каналы быстро интерпретировали фрагмент как «оскорбление русских». За этим последовала привычная медиаспираль: эфиры Владимира Соловьева, публикации с заголовками в духе «чемодан — вокзал — Баку», одиночные пикеты, а затем и физическое нападение на комика в центре Москвы с требованием публичных извинений. Контекст был полностью исключен из обсуждения, интонация — сознательно проигнорирована. В публичном поле осталась лишь одна формула обвинения, оказавшаяся универсальной и чрезвычайно удобной, — «русофобия».

Государство включилось уже на фоне этой истерики. Административный протокол, десять суток ареста, затем решение МВД о признании пребывания Мирзализаде в России нежелательным и аннулирование вида на жительство. Никакого уголовного дела, никакого публичного суда, но при этом, как водится в современной России «все оформлено в рамках закона».

Именно это и именно тогда, в 2021-м стало ключевым сигналом: шутка про русских может быть достаточным основанием для выдворения человека из страны и более жестких наказаний.

С этого момента граница была проведена четко: в России допустима ксенофобия, направленная «вниз» — против мигрантов, меньшинств, приезжих. Допустимы шутки о «понаехавших», «чурках», «гастарбайтерах». Недопустимо одно — высмеивание самой ксенофобии, если в роли носителя предрассудков оказывается русский как коллективный субъект. В этой точке юмор перестает быть юмором и превращается в политическое высказывание, а значит и в объект регулирования.

Шесть лет спустя та же логика была применена к фигуре куда более крупного масштаба — Нурлана Сабурова. В отличие от Мирзализаде, Сабуров был не просто встроен в систему, он фактически стал одним из ее символов. Казахстанец, переехавший сначала в Екатеринбург, затем в Москву, он сделал карьеру в российском шоу-бизнесе, став лицом «нового русского юмора». Телевидение, YouTube, затем VK, миллионные просмотры, корпоративы, коммерческий успех.

Сабуров годами подчеркивал свою аполитичность и благодарность России, сознательно избегал прямых высказываний о власти и войне.

Принципиально важно и другое: Сабуров, в отличие от многих коллег, осознанно не получал российское гражданство, чтобы не потерять паспорт Казахстана. Он оставался иностранцем, но лояльным, управляемым и удобным. До определенного момента этого было достаточно.

В 2022–2023 годах Сабуров позволял себе циничные и часто оскорбительные шутки над украинцами, эмигрантами, россиянами, бежавшими от мобилизации в Казахстан. Этот момент принципиален для понимания дальнейших событий. Так, в 2022 году Нурлан Сабуров публично шутил над русскими — не завуалированно и не вскользь, а прямо, выстраивая монологи вокруг оказавшихся в Казахстане релокантах. Он напоминал им прежнее отношение к трудовым мигрантам из Средней Азии, иронизировал над внезапной сменой ролей и фактически ставил «русских» в позицию объекта социальной насмешки. Эти шутки звучали не в частном разговоре, а со сцены, фиксировались на видео и активно обсуждались в русскоязычном пространстве.

Важно, что до этого момента Сабуров годами избегал именно такой интонации в российском контексте. Он мог быть циничным, резким, провокационным — но не переходил границу, за которой русские перестают быть сакральным большинством и становятся предметом публичного разбора. Осенью 2022 года эта граница была пересечена. И хотя формально реакция системы не последовала сразу, именно после этого Сабуров начал стремительно терять статус «безопасного» артиста: усилились отмены, исчезли площадки, а затем в ход пошли уже формальные основания — миграционные нарушения, финансовые претензии и, в конечном итоге, запрет на въезд в Россию сроком на 50 лет.

Формально эти события не связаны. По логике системы — связаны напрямую. Шутка о русских, даже произнесенная за пределами России, фиксируется, запоминается и откладывается. Санкция может быть отложенной, но она неизбежна. Именно так и работает механизм: сначала артисту дают высказаться, затем — дожидаются удобного повода, чтобы оформить наказание не как цензуру, а как «законную меру».

История Славы Комиссаренко долгое время казалась исключением — чем-то отдельным, почти экзотическим, связанным не столько с российской политикой, сколько с белорусской. Его воспринимали как «белорусский кейс», вынесенный за скобки московского контекста. Это была ошибка. На самом деле Комиссаренко стал одним из первых примеров того, как российская система начала использовать гражданство и «национальную безопасность» как инструмент наказания комика за слова — в том числе за слова о русских, о «русском мире» и о сакральной идеологии, прикрытой православием.

Комиссаренко — гражданин Беларуси, сделавший карьеру в России. Московские клубы, российское телевидение, туры по стране, лояльная публика. Он не был маргиналом, не существовал на периферии сцены. Напротив, он был частью мейнстрима и долгое время оставался безопасной фигурой. Его юмор был жестким, но в рамках дозволенного: бытовые наблюдения, ирония над собой, над постсоветской реальностью, без прямого вызова власти.

Перелом произошел тогда, когда в его монологах все чаще начали появляться образы «русского мира» не как геополитического лозунга, а как культурной и моральной конструкции. Комиссаренко смеялся над имперским пафосом, над мессианством, над православной риторикой как оправданием насилия и контроля. Он не шутил «про русских» в прямом бытовом смысле, но он шутил про русских как идеологическую абстракцию и именно это оказалось недопустимым.

После начала войны его высказывания стали еще жестче. Он открыто критиковал действия России, иронизировал над «освободительной миссией», высмеивал язык пропаганды. В этот момент Комиссаренко перестал быть просто комиком и был переквалифицирован в угрозу. Формально — не за конкретную шутку, а за совокупность высказываний, создающих «негативный образ».

В 2025 году ФСБ публично сообщила о лишении Комиссаренко приобретенного российского гражданства и запрете на въезд в страну. Формулировка была предельно размыта и потому универсальна: «угроза национальной безопасности». Никакого суда, никакой публичной экспертизы, никакого разбора конкретных текстов. Гражданство было превращено в отзывную лицензию: пока лоялен — действует, как только выходит за рамки — аннулируется.

Важно, что параллельно Комиссаренко находился в розыске по линии белорусских силовых структур. Этот фактор часто используется для объяснения всей истории, но он лишь дополняет российскую логику, а не заменяет ее. Москва не просто «учла белорусский запрос». Она использовала ситуацию, чтобы продемонстрировать: комик, высмеивающий сакральные конструкции — будь то русские, православие или «русский мир», — может быть исключен из правового поля одним административным решением.

На а история Артемия Останина — это уже крайняя форма давления, где юмор перестает быть поводом и становится лишь триггером для силового сценария.

Останин никогда не был фигурой массовой поп-культуры. Он существовал в более камерной, клубной среде, где позволял себе то, что на больших площадках давно запрещено: прямую, резкую и зачастую провокационную иронию над религией, православием, церковным языком и той ролью, которую церковь играет в российской публичной жизни. Его шутки не были завуалированными — они били прямо по сакральному. И именно поэтому его случай стал показательным.

В 2025 году Останина задержали на территории Беларуси. Дальнейшие события разворачивались уже вне публичного поля, но защита и близкие заявляли о том, что при задержании и последующем этапировании к нему было применено жесткое насилие. В результате комик получил тяжелую травму позвоночника. Эта информация не опровергалась официально и стала частью адвокатской позиции. Ни о каком «эксцессе исполнителя» речи не шло, насилие оказалось встроенным элементом процесса.

После этого Останин оказался в российском следственном контуре. Против него были возбуждены уголовные дела, в том числе по статьям, связанным с «оскорблением чувств верующих» и «возбуждением ненависти». Юмор окончательно исчез из формулировок обвинения. Остались только абстрактные категории: вера, достоинство, общественный порядок.

На суде Останин не отказывался от своих слов и не просил прощения за сам факт шуток. В своем последнем слове он говорил о том, что юмор — это форма мышления, а не преступление, и что вера, которая требует уголовного преследования за иронию, перестает быть верой и превращается в инструмент власти. Эти слова не были учтены. Суду они были не нужны.

Приговор стал логическим завершением процесса. Реальный срок, сломанная жизнь, тяжелое физическое состояние. Все это выглядело как сигнал не столько самому Останину, сколько всей среде.

За шутки про церковь, православие, «русский мир» в современной России можно не просто уехать, а оказаться под физическим прессом государства.

Если сложить эти истории вместе — Мирзализаде, Сабуров, Комиссаренко, Останин, то выстраивается четкая лестница эскалации. Сначала медийная травля и административное наказание. А затем лишение статуса, гражданства, права на въезд. И, наконец, силовой сценарий с уголовным делом и тюрьмой.

В этой системе не существует «случайных» дел: сначала травля, потом административный повод, затем выдавливание или тюрьма. И если в 2021-м это выглядело как эксцесс, то к 2026-му стало нормой — шутка фиксируется, имя запоминается, наказание просто ждет своего момента. Шутов бичуют первыми, так уж принято при дворе испокон веков. Чтобы челяди было неповадно...

• Axios: Трамп рассматривает применение силы в отношении Ирана
• Попавшая под санкции NIS просит США продлить лицензию на работу
• Помощник Путина не согласен со словами Рубио, что по Украине почти все согласовано