Храм как проект: Сурб Акоб и короткий путь в «наследие» - СИТУАЦИЯ

В международной повестке вновь дает о себе знать хорошо знакомая практика — с устойчивой логикой и предсказуемыми аргументами. На этот раз поводом стала история вокруг так называемой «армянской церкви Сурб Акоб» в Ханкенди. История, которая при ближайшем рассмотрении оказывается не столько про веру, сколько про метод. Или - традицию.  

Суть этого метода проста. Сначала на оккупированной территории появляются хачкары, затем часовни, затем уже полноценные «дома божьи». Процесс растянут во времени и рассчитан, прежде всего, на восприятие: любой человек, далекий от юридических тонкостей, видя церковь, думает не о правовом статусе земли, а о сакральности. А значит  о том, что трогать это нельзя.

Когда же территория возвращается законному владельцу, вместе с этим возникает вопрос о судьбе подобных объектов. И здесь включается следующая фаза: обращения к международному сообществу, эмоциональные обвинения в разрушении «святынь» и «многовекового наследия». Если соотнести это хотя бы с календарем, «многовековость» в ряде случаев сжимается до полутора десятилетий. Даже не ретро, и не винтаж.

Так произошло и с церковью Сурб Акоб. Построенная в 2007 году на средства армянского предпринимателя из США Нерсеса Епремяна - то ли в память о сыне, то ли о брате, - она внезапно стала подаваться как некий «исторический след». Девятнадцать лет, как известно, срок солидный. Почти вечность. Особенно если очень хочется.

Но возникает вполне правомерный вопрос: а зачем строили? Ответ, в общем, лежит на поверхности - пометили территорию. Причем сделали это с размахом, не ограничившись символами, а взяли быка за рога, то есть за архитектуру.

Причем значительная часть этой логики опирается на исходное допущение: что армяне здесь жили всегда. А если «всегда», то отсутствие соответствующих материальных свидетельств начинает восприниматься как недоработка. В этом контексте церковь уже не элемент среды и не вопрос веры, а своего рода доказательство по факту наличия. Где ступила нога лица армянской национальности - тут же должен быть построен хачкар или домик с крестом.  

Проблема лишь в том, что храм  это не просто здание с соответствующей символикой. Храм —  намоленное пространство, укорененное во времени, в традиции, в жизни общины. Постройка 2007 года, при всей внешней схожести, остается архитектурным фактом без исторической глубины. Проще говоря, домиком с крестом, и ему задним числом пытаются придать вес, которого у него изначально не было.

В качестве примера с тем же религиозно-мародерским оттенком — история с храмом в Шуше, известным как Газанчи или, по версии оккупантов, Казанчецоц. Здесь мы имеем дело уже не с новостроем, а с попыткой переписать архитектуру. Православный храм, заложенный русскими военными в XIX веке, в период оккупации был приведен в соответствие с армяно-григорианской традицией: изменены купола, переработано внутреннее убранство, скорректирована сама интерпретация его происхождения.

История при этом, как ни странно, осталась прежней — и редактированию поддается значительно хуже, чем архитектурные формы.

Примечательно и то, что любые работы вокруг объекта сопровождались громкими заявлениями о «разрушении» и «угрозе культурному наследию». При этом уже в 2021 году представители Министерства культуры Азербайджана прямо заявляли о проведении реставрации с возвращением храму его первоначального облика.

Вообще, международное право, как правило, не оперирует категориями эмоциональной убедительности. Оно исходит из статуса территории и характера действий на ней. Оккупирующая сторона не вправе изменять демографическую и инфраструктурную картину региона. Капитальные сооружения, возведенные в этот период, рассматриваются как элемент закрепления оккупации.

Принцип restitutio in integrum — восстановление первоначального положения — в данном случае имеет вполне конкретное содержание. Если объект возник в нарушение этого принципа, он подлежит демонтажу. Независимо от его внешнего оформления.

Та же логика закреплена и в международном гуманитарном праве. Статья 49 IV Женевской конвенции прямо запрещает переселение населения и создание устойчивой инфраструктуры на оккупированных территориях. После прекращения оккупации такие последствия подлежат устранению. Это не политическая интерпретация, а правовая норма, подтвержденная, в том числе, решениями международных судебных инстанций.

Статья 43 Гаагской конвенции дополняет эту конструкцию: оккупация носит временный характер и не создает суверенитета. Следовательно, любые капитальные изменения, произведенные в этот период, не приобретают легитимности. Государство вправе восстановить статус-кво.

На этом фоне попытка представить подобные объекты как культурное наследие выглядит, по меньшей мере, натянутой. Культурное наследие формируется во времени. Оно не возникает в условиях оккупации в качестве инструмента закрепления факта присутствия.

В международном праве есть четкое различие между ценностью и ее имитацией. Статья 56 Гаагской конвенции требует защиты культурных ценностей — но речь идет о подлинных исторических объектах, а не о постройках, созданных с очевидной политической целью.

В этом смысле логика апелляций к «святыням» приобретает вполне узнаваемые черты. Она напоминает тот самый анекдотический случай, где вора, укравшего пиджак, оправдывают не из-за отсутствия вины, а потому что пиджак на нем «сидит лучше». При таком подходе вопрос права неизбежно отходит на второй план.

Но эстетика, к счастью, не является юридическим аргументом.

Именно поэтому постройки, возведенные в период оккупации, включая так называемые «религиозные объекты», не могут рассматриваться как доказательство «исторической принадлежности». В международно-правовой терминологии это классический fait accompli — попытка превратить созданный факт в основание для его признания.

Право, однако, работает иначе. Оно не легитимирует последствия нарушения только потому, что они выглядят убедительно.

Особенно на фоне того, что в самом Азербайджане религиозное и культурное многообразие существует не как декларация, а как практика. Мусульманские, христианские и иудейские общины сосуществуют десятилетиями. Албано-удинские храмы находятся под государственной охраной, христианские церкви и иудейские синагоги реставрируются на постоянной основе.

В центре Баку до сих пор стоит армянская церковь. Не действующая, но сохраненная и превращенная в библиотеку. Она пережила войны и смену эпох — и остается частью городской истории. Не как аргумент, а как факт.

На этом фоне разговоры о «культурном геноциде» выглядят неубедительно. Особенно если учитывать масштаб разрушений, которым подверглись мусульманские памятники на оккупированных территориях. Без сопоставимой международной реакции.

В течение многих лет на оккупированных территориях Азербайджана системно уничтожались мечети, музеи и исторические памятники — не как случайные эпизоды, а как часть устойчивой практики. Достаточно вспомнить, что ряд мечетей, включая Агдамскую XIX века, после разграбления использовались как хлевы.

По официальным данным, из 67 мечетей 65 были полностью разрушены, остальные — частично, а всего под удар попали сотни объектов культурного и религиозного наследия. В этой статистике нет ничего символического, она фиксирует не только масштаб разрушений, но и отношение, при котором чужое наследие не сохраняется и не игнорируется, а последовательно уничтожается или присваивается.

В итоге вся конструкция сводится к попытке придать незаконным действиям ретроспективную легитимность. Уничтожить все, что было создано владельцами, создать новые объекты, наделить их сакральным значением, а затем использовать как аргумент.

Но церковь, построенная в 2007 году на оккупированной территории, может быть чем угодно: местом молитвы, памятником или символом. Но историческим наследием она от этого не становится и правового значения не приобретает. Все остальное – лирика.
 

• Армянский координатор высоко оценил значение инициативы «Мост мира»
• Армянский эксперт призвал провести саммит стран Южного Кавказа
• Из Ирана в Азербайджан к настоящему времени эвакуирован 2921 гражданин 75 стран-ФОТО