Лана Раванди-Фадаи: Иран готовится к конструкции «война плюс внутренний кризис» — ИНТЕРВЬЮ

Ситуация в Иране на фоне экономического давления, уличных протестов и растущей региональной напряженности все чаще становится предметом внешних прогнозов и громких сценариев — от «эффекта домино» после Венесуэлы до разговоров о большой войне и смене режима.

Насколько эти оценки соответствуют реальности, где проходит граница между внутренним кризисом и управляемостью системы, а также какие выводы делает сам Тегеран из последних событий, Vesti.az обсудил со специалистом по Ирану Ланой Раванди-Фадаи.

*****

- Насколько обоснованы разговоры о том, что после событий вокруг Венесуэлы следующим может стать Иран, и представляют ли нынешние протесты в стране реальную угрозу действующей власти?

- Конечно, то, что произошло Венесуэле, это безумно страшно. Если говорить прямо, митинги в Иране сейчас действительно серьезные, но не потому, что они автоматически ведут к немедленному свержению власти. Их серьезность в другом - в том, как и из чего они выросли и кто поднимает протестующих.

Эти протесты начались не с идеологических лозунгов и не с требований смены режима. Они начались с экономики. С резкого падения риала, с роста цен, с ощущения у людей, что государство перестает контролировать самые базовые процессы - курс, инфляцию, доступность товаров. Для иранского общества это крайне болезненная точка, потому что она напрямую касается повседневной жизни: возможности купить продукты, заплатить за жилье, вести бизнес.

Показательно, что первыми отреагировали именно торговцы. В Иране базар — это не просто рынок, а важный социальный индикатор. Когда торговля останавливается и лавки закрываются не по политическим мотивам, а из-за невозможности работать при скачущем курсе, это означает, что проблема вышла за рамки обычного недовольства.

Следующий этап — подключение студентов и университетской среды. Здесь протест перестает быть локальным или сугубо экономическим и начинает приобретать общенациональный смысл, даже если по масштабу он еще не тотален. В иранской истории связка «экономическое недовольство плюс студенческая активность» всегда рассматривалась как тревожный сигнал для власти.

Но при этом важно понимать принципиальный момент: в Иране уличный протест сам по себе почти никогда не приводит к смене власти. Исторически реальный политический перелом возможен либо при глубоком расколе внутри элит, либо при утрате контроля над силовым блоком. На данный момент подобных процессов в открытом виде не наблюдается. Система сохраняет управляемость, силовые структуры функционируют, а элитный консенсус в целом удерживается. При этом, безусловно, ситуацию сопровождает активное использование образа внешних врагов Ирана и целенаправленная мобилизация и радикализация протестных настроений внутри страны.

Поэтому корректнее всего говорить так: это не протест «на завтра» и не сценарий мгновенного падения режима. Это кризис доверия, который развивается медленно и волнообразно. Он может затухать, а затем возвращаться при каждом новом экономическом шоке - новом скачке курса, новом росте цен, новом ощущении несправедливости.

Именно в этом его главная опасность для власти. Не в резком взрыве, а в том, что такое недовольство может долго тлеть, постепенно подтачивая устойчивость системы и заставляя ее постоянно работать в режиме кризисного управления.

- Дональд Трамп заявлял о недопустимости применения силы против протестующих, однако на практике силовые меры уже используются. Насколько в целом устойчива и прочна действующая власть в Иране?

- Если смотреть изнутри, власть в Иране сегодня остается достаточно прочной. Это не система, которая рассыпается от первого давления. У нее есть силовой аппарат, опыт подавления кризисов, выстроенная вертикаль управления, и главное - многолетняя практика реагирования на уличные протесты. В краткосрочной перспективе она не выглядит хрупкой и не действует в панике.

Но при этом у этой системы есть серьезная уязвимость, и она лежит не столько на улице, сколько в экономике. Эти протесты выросли не из идеологии, а из очень простого и понятного чувства - люди перестали понимать, как им жить дальше. Когда курс обваливается, цены растут, а зарплаты и доходы за этим не успевают, возникает ощущение, что государство теряет контроль над базовой реальностью. И вот здесь силовые методы перестают быть универсальным решением. Но то, что творится в Иране виноваты только санкции.

И здесь властям необходимо, если это возможно, вернуть доверие к валюте, стабилизировать цены или убедить людей, что завтра будет понятнее, чем сегодня. И это принципиальный момент: экономическое недовольство не исчезает от дубинок, оно просто уходит вглубь.

Что касается Трампа, если говорить откровенно, моя позиция здесь достаточно простая и, как мне кажется, ее разделяет значительная часть иранского общества. Вмешательство извне, в том числе со стороны США и лично Дональда Трампа, не воспринимается в Иране как помощь. Напротив, оно часто воспринимается как давление и попытка использовать внутренние сложности страны в собственных геополитических целях.

Когда Трамп публично заявляет, что нельзя применять силу против протестующих, это, на первый взгляд, звучит как забота о людях. Но внутри Ирана такие заявления читаются иначе. Там большинством это воспринимают не как защиту граждан, а как вмешательство во внутренние дела страны. При этом то, что происходит сейчас, действительно вызывает тревогу. Не сами слова Трампа по отдельности, а их накопление, тональность, регулярность. Все это создает ощущение, что информационное давление становится частью более широкой подготовки - не обязательно к немедленным действиям, но к повышению ставок.

Когда внешние лидеры начинают все чаще и жестче комментировать внутренние процессы в Иране, это почти всегда означает, что тема выходит за рамки исключительно прав человека или демократии. Это может быть сигналом того, что Иран снова рассматривается как элемент более крупного геополитического сценария.

Именно это и беспокоит больше всего. Потому что в такой ситуации внутренние проблемы страны - экономические, социальные - рискуют стать не поводом для внутреннего диалога, а частью чужой стратегии давления. А это, как показывает история региона, редко заканчивается чем-то хорошим ни для страны, ни для людей.

- Учитывая, что парламент Израиля согласовал операцию против Ирана, сделал ли иранский истеблишмент для себя какие-то выводы по итогам 12-дневной войны и готов ли Тегеран к возможному новому этапу военной операции?

- Иран, по сути, вынес два главных урока из прошлой войны, и оба очень «практичные».

Первый урок - что современная война бьет не только по армии, а по управлению, связи, ПВО и «нервам государства». Опыт «12-дневной войны» показал уязвимость иранской системы ПВО и управления против сложной воздушной и электронной операции, и в Тегеране логично ожидают, что будет не демонстративный «залп», а технологичный сценарий давления.

Что обычно делают после такого урока? Не громкие заявления, а важную работу: пересборка ПВО, улучшение раннего обнаружения, резервирование каналов связи, рассредоточение и маскировка инфраструктуры. После войны логика – «восстановление, модернизация, реорганизация и пополнение», включая производство ракет/БПЛА и восстановление цепочек, чем, я уверена, Иран и занимается

Второй урок заключается в том, что устойчивость в войне начинается с тыла. Новая военная кампания на фоне протестов всегда несет риск, поскольку внешнее давление накладывается на внутреннюю напряженность. Именно поэтому мы наблюдаем политико-экономические перестановки: не ради демонстративных шагов, а как попытку быстро снизить внутреннее давление и восстановить управляемость. Показательный пример — смена главы Центрального банка на фоне протестов.

Теперь к вопросу «готов ли Иран к новой операции» - простыми словами. Если говорить строго, Иран готов к войне в том смысле, что он заранее строит модель ответа не как «один удар в ответ», а как более длинное противостояние: ракеты, дроны, прокси-контуры, давление по региональным точкам. И если, как аналитики считают, приоритетом иранского оборонного аппарата является именно восстановление/наращивание ракетного производства, то это понятная системная инерция оборонной машины.

Если Соединенные Штаты не будут вмешиваться напрямую, у Ирана действительно больше пространства для «достойного ответа» Израилю - потому что баланс сил в воздухе, разведке и высокоточном ударе резко меняется именно при американском участии. Это не про симпатии, это про технологическую реальность современных конфликтов: у кого больше возможностей для воздушной операции и подавления ПВО, тот задает темп.

Сейчас Иран, судя по внутренним решениям, готовится не только к войне, но и конструкции «война плюс внутренний кризис». Перестановки в экономическом блоке - это попытка закрыть слабое место: тыл, деньги, курс, доверие. И это как раз выглядит как поведение системы, которая не паникует, а пытается собраться перед следующим витком давления.

- Если исходить из сообщений The Times, допускающих сценарий возможного отъезда Али Хаменеи в Москву, то насколько в принципе жизнеспособна такая версия и может ли она реализоваться при сохранении сильных позиций КСИР?

- Это утверждение нужно рассматривать исключительно как медийный фейк, а не как подтвержденный факт. В периоды кризисов подобные слухи появляются почти всегда - они являются частью информационного и психологического давления.

В любой системе безопасности существуют крайние сценарии, и это нормально. Но наличие таких планов не означает, что они будут реализованы. Пока силовой аппарат, включая КСИР, сохраняет управляемость и лояльность, вероятность такого шага выглядит низкой.

Для действующей системы уход верховного лидера стал бы не просто политическим решением, а символическим крахом. Поэтому на сегодняшний день подобные публикации стоит воспринимать как элемент информационной войны, а не как реальный индикатор происходящего.

- Какие политические процессы могут запуститься в Иране при смене власти: реставрация монархии с возвращением шахского проекта или формирование светской либерально-демократической системы?

- Если рассуждать гипотетически, то важно сразу сказать: быстрой и простой замены существующей системы власти в Иране, скорее всего, не будет. Исторический опыт показывает, что в реальной политике резкое ослабление центральной власти почти всегда приводит не к мгновенным изменениям, а к переходному периоду - сложному, противоречивому и далеко не линейному.

В таком сценарии на первый план выходит не идеология и не красивые политические конструкции, а вопросы управления: безопасность, контроль над финансовыми потоками, стабильность регионов и сохранение управляемости государства. Именно эти практические задачи обычно становятся ключевыми в первые месяцы и даже годы после серьезных политических потрясений.

Что касается сценария возвращения шаха, он действительно существует прежде всего в эмигрантской среде и в медийном пространстве за пределами Ирана. Однако внутри самой страны этот вариант, на мой взгляд, практически нереализуем. И не потому, что его сложно организовать технически, а потому что иранское общество в массе своей не видит в этом пути решения своих проблем. Даже если отдельные группы и симпатизируют подобной идее, речь идет о крайне небольшом проценте населения, которого явно недостаточно для устойчивой политической трансформации.

Вариант перехода к более открытой и плюралистичной модели управления теоретически возможен, но, скорее всего, не в чистом и абстрактном виде. Любые изменения в Иране будут опираться на собственный исторический опыт, социальную структуру и политическую культуру страны, а не на заимствование готовых внешних схем. Это будет поиск внутреннего баланса, а не попытка «начать с нуля».

Поэтому самый реалистичный вывод состоит в том, что возможные изменения в Иране, если они вообще начнутся, будут представлять собой длительный и сложный процесс адаптации и перераспределения власти, а не резкий и одномоментный перелом. Итог этого процесса заранее предсказать невозможно, но очевидно, что он будет определяться прежде всего внутренними запросами и логикой самого иранского общества.

• Межзвездный объект 3I/ATLAS прошел ближайшую точку к Земле
• СМИ: Рабочие группы США и Украины могут провести переговоры на выходных
• Президент Турции: Анкара уже 50 лет ждет завершения переговоров с Евросоюзом