Армянский Netflix для ЕСПЧ: кресты стирают, Коран читают - СИТУАЦИЯ

Представитель армянской стороны в Европейском суде С. Саакян выступил с утверждениями о том, что содержащимся в Азербайджане армянам якобы насильно удаляют татуировки с изображением креста, не дают Библию и принуждают читать Коран.

В информационной войне есть сюжеты, которые слишком удобны, чтобы быть случайными. Особенно если в них одновременно присутствуют заключенные, религия, крест, Коран и Европейский суд. Набор подобран практически безошибочно. Здесь есть все, что необходимо для европейской аудитории: христианский символ, его предполагаемое осквернение, мусульманская страна и образ религиозного принуждения.

Проблема лишь в одном — громкость обвинения сама по себе еще не превращает его в доказанный факт. А факты, как известно упрямая вещь. В той же Европе, есть Папа Римский, который может рассказать, как мусульманский Азербайджан реставрирует катакомбы в Ватикане. Там еще те знатоки Азербайджана и ее веротерпимости. И тут уже мы промолчим о том, что Азербайджан единственная страна, где за всю историю не наблюдался антисемитизм в отличии от Европе, где он кругом.

Но оставим евреев и Ватикан в сторону. Тут армяне пытаются разыграть спектакль в европейском суде, с драматическим концом, где все зрители и главное жюри должны в эмоциях и разъяренными принять встать на защиту креста. Но в ведь суд, подразумевает и выслушать и защиту.

Азербайджанская сторона заявляет, что права содержащихся под стражей армян обеспечиваются, а распространяемые Саакяном сведения называет дезинформацией. Фейк постановка, а крокодильи слезы не помогут. доказательств столь серьезных обвинений нет, а если есть то, где они?

Потому что если речь действительно идет о принудительном удалении религиозной символики, запрете Библии и насильственном чтении Корана, это уже не бытовая жалоба на условия содержания. Это обвинение в систематическом религиозном преследовании. Следовательно, и доказательная база должна соответствовать масштабу заявления.

Но политическая технология устроена несколько иначе. Иногда требуется не доказать событие, а добиться того, чтобы оно начало обсуждаться. Ее нет, а поскольку нужно молчать о преступлениях против человечности этих террористов, то принято танцевать на эмоциях.

И здесь ничего чувствительнее кроме церковного хора не найдешь. Для части европейского политического и общественного пространства история о «преследовании христиан в мусульманской стране» гораздо эмоциональнее любого юридического спора вокруг конкретных заключенных. Она позволяет вывести вопрос из плоскости права в значительно более чувствительную сферу цивилизационных и религиозных ассоциаций.

Образ «христианской Армении», противостоящей «мусульманскому Азербайджану». Старая конструкция, которую армянская пропаганда использует далеко не первый год. Меняются обстоятельства, политические декорации и фамилии, но технология остается прежней: конфликт необходимо объяснить внешней аудитории через максимально понятные ей символы. Крест против Корана для этой задачи подходит почти идеально.

Только у этой конструкции есть крайне неудобная проблема — сам Азербайджан.

Азербайджан десятилетиями существует как светское и многоконфессиональное государство. Здесь действуют мечети, православные и католические храмы, синагоги, существуют различные религиозные общины. Поэтому попытка представить страну территорией системного религиозного преследования требует значительно более серьезных аргументов, чем очередное громкое заявление для европейской аудитории.

Особенно показательно, что обвинения исходят из Армении, где национальная идентичность исторически гораздо теснее переплетена с религиозной однородностью.

И здесь разговор становится уже менее удобным. Можно сколько угодно рассказывать Европе о крестах на телах заключенных, но невозможно полностью вычеркнуть из истории собственную националистическую традицию.

Гарегин Нжде остается одной из наиболее почитаемых фигур армянского национального пантеона. Его именем названы улицы и площадь, ему установлен памятник в Ереване. При этом разработанная им идеология цегакронизма строилась вокруг этнонациональной исключительности и особой миссии армянского народа.

Можно спорить о современных интерпретациях Нжде, отделять исторического деятеля от последующего политического мифа, объяснять обстоятельствами эпохи. Но гораздо сложнее отрицать другое: его образ десятилетиями использовался в формировании армянского национального нарратива.

Именно поэтому особенно странно наблюдать, как страна с такой традицией пытается представить Азербайджан европейской аудитории через примитивную схему религиозной нетерпимости.

Есть и еще один сюжет, который почему-то значительно реже становится предметом подобных эмоциональных обращений.

Карабах.

За десятилетия конфликта вопрос состояния мусульманского культурного и религиозного наследия на территориях, находившихся под армянским контролем, неоднократно становился предметом споров, международных оценок и взаимных обвинений. Разрушенные или поврежденные мечети, кладбища и другие памятники — это уже не рассказ о якобы отобранной Библии. Это материальные объекты, состояние которых можно документировать и обсуждать предметно.

Вот об этом тоже стоило бы говорить на европейских площадках.

Проблема любой пропаганды: она очень любит универсальные моральные принципы до тех пор, пока эти принципы применяются только к противнику. Когда речь идет о собственном прошлом, универсальность внезапно заканчивается и начинаются исторические обстоятельства, сложный контекст и бесконечные оговорки.

История с заявлениями Саакяна интересна поэтому даже не сама по себе. Она показывает, как меняется армянская информационная стратегия после изменения политической реальности вокруг Карабаха.

Военный и территориальный сюжет постепенно исчерпывает прежние возможности мобилизации западной аудитории. Значит, конфликт необходимо переносить в другие плоскости — гуманитарную, правозащитную, религиозную.

И чем эмоциональнее символ, тем лучше.

• Потепление угрожает знаменитым красным винам Европы
• Иран вдвое увеличил темпы производства вооружений
• Засуха привела к кризисной ситуации в 67 департаментах Франции