Лана Раванди-Фадаи: Тегеран готов к войне на истощение - ИНТЕРВЬЮ С ИРАНИСТОМ

Военное противостояние вокруг Ирана стремительно превращается из локальной эскалации в один из самых опасных геополитических кризисов последних лет. Удары США и Израиля по иранской инфраструктуре, ответные атаки Тегерана по объектам в регионе, а также растущая вовлеченность различных акторов Ближнего Востока создают ситуацию, в которой конфликт может выйти далеко за рамки первоначального сценария.

На этом фоне усиливаются опасения по поводу дальнейшей дестабилизации региона — от угрозы расширения военных действий и вовлечения новых участников до возможных ударов по энергетической инфраструктуре и транспортным маршрутам. Параллельно в международных экспертных кругах активно обсуждаются вопросы устойчивости иранской политической системы, готовности Тегерана к затяжному противостоянию, а также потенциального влияния внутреннего этнического фактора на развитие событий.

Не менее важным аспектом становится и региональное измерение кризиса. Последние инциденты, включая удары по объектам вблизи Нахчывана, вновь обострили внимание к отношениям между Ираном и Азербайджаном — странам, которые, несмотря на сложную историю взаимных подозрений, остаются связанными географией, экономикой и многочисленными гуманитарными контактами.

О том, как может развиваться нынешний конфликт, способен ли Иран выдержать давление и насколько высок риск дальнейшей эскалации на Ближнем Востоке и Южном Кавказе, Vesti.az поговорил с российским ирановедом, старшим научным сотрудником Института востоковедения РАН Ланой Раванди-Фадаи.

- Как вы оцениваете военные действия США и Израиля против Ирана? Возможно ли приостановка конфликта?

- Я считаю, что мы имеем дело с очень крупной и рискованной эскалацией. Удары США и Израиля были не эпизодическими, а частью заранее подготовленной кампании, за которой последовали ответные удары Ирана по Израилю и американской инфраструктуре в регионе. Уже сам этот переход от давления и переговоров к прямому силовому столкновению означает, что речь идет не о «точечной операции», а о попытке силой изменить стратегический баланс.

И, кстати, насчет переговоров: на мой взгляд, переговорный процесс в данном случае во многом носил скорее формальный характер. Если вспомнить историю вопроса, то именно Соединенные Штаты в 2018 году вышли из Совместного всеобъемлющего плана действий (СВПД), хотя Иран на тот момент находился под жестким международным контролем по линии ядерной программы. Кроме того, эскалация — так называемая «12-дневная война» — началась накануне нового раунда переговоров. И те условия, которые в последнее время выдвигались Ирану в ходе последних переговоров, заведомо были неприемлемыми, потому что затрагивали вопросы суверенитета страны. Все это выглядело скорее не как поиск компромисса, а как давление через переговорный процесс.

Возвращаясь же к вашему вопросу, отмечу, что подобные действия крайне трудно считать инструментом стабилизации. Они подрывают сам принцип суверенитета и резко повышают вероятность того, что конфликт выйдет за пределы двустороннего формата и затронет весь регион. Даже Ватикан через своего госсекретаря публично предупредил, что признание права на «превентивные войны» подталкивает весь мир к опасной черте. И понятно, что возникает риск цепной эскалации, когда один удар уже не останавливает конфликт, а делает следующий почти неизбежным.

Военные действия США и Израиля против Ирана можно оценивать как крайне опасную ставку на силовое принуждение. Тактические результаты у таких действий могут быть, но стратегически они почти неизбежно производят обратный эффект — консолидируют иранскую систему, расширяют географию конфликта и заставляют всех региональных игроков жить в режиме военной тревоги. Уже сейчас мы видим удары по объектам в разных частях Ближнего Востока, а подобная война очень быстро начинает жить по собственной логике и втягивать новых участников.

Теперь о главном:возможна ли приостановка конфликта? Теоретически да, и именно это сейчас считают самым желательным сценарием почти все серьезные посреднические центры. Но нужно понимать, что дипломатия не возвращается в таких ситуациях по щелчку пальцев. Сейчас проблема в другом: после прямых ударов, гибели руководителей и ответных атак сторонам гораздо труднее вернуться к столу переговоров, не потеряв лицо. Иранский представитель при ООН уже говорил, что для Тегерана сейчас не время для переговоров, а это типичная реакция государства, которое сначала хочет показать, что оно не сломлено и способно ответить. В таких кризисах пауза обычно становится возможной только тогда, когда каждая сторона сможет предъявить своей аудитории хотя бы минимальный результат и сказать: «мы добились того, ради чего вступали в эту фазу».

Поэтому если отвечать совсем прямо, то приостановка конфликта возможна, но не как плод доброй воли, а как результат жесткого расчета. Чем выше военная, экономическая и политическая цена продолжения войны, тем сильнее будет тяга к неформальной паузе — сначала через посредников, потом через ограниченные договоренности и только потом, возможно, через более широкий переговорный формат. Оман, Россия, Китай — крупные державы, которые сохраняют каналы со всеми сторонами, — здесь потенциально остаются ключевыми площадками. Но в самой ближайшей перспективе логичнее ждать не мира, а попытки ограничить масштаб дальнейшей эскалации.

То есть мы видим крайне опасную и стратегически непродуманное обострение, которое может дать отдельные военные результаты, но почти наверняка ухудшает общую безопасность региона. Остановить его можно, но только через тяжелую паузу, посредничество и новую формулу сдерживания, потому что чисто военного решения у такого конфликта нет.

- Насколько руководство Ирана сильно и сможет выстоять в этом противостоянии? Последние данные показывают, что у Ирана заканчиваются пусковые установки. Готов ли Иран к долгосрочному конфликту?

- Руководство Ирана сейчас находится под колоссальным давлением, но говорить о его быстром распаде было бы преждевременно. Даже после удара по верхушке системы иранская модель власти сознательно строилась так, чтобы не зависеть от одного человека, а распределять влияние между религиозными институтами, силовым контуром и сетью центров принятия решений. Именно поэтому сразу после гибели Хаменеи была запущена временная схема управления, а не возник вакуум власти. В соответствии со статьей 111 Конституции временный руководящий совет взял на себя функции лидерства, а высшие должностные лица провели экстренное совещание для обеспечения непрерывности управления.

Более того, сейчас не гражданское крыло, а именно Корпус стражей исламской революции все жестче концентрирует в своих руках принятие военных решений. Это очень важный момент. Для внешнего наблюдателя такая перестройка может выглядеть как признак слабости, но на практике она часто означает обратное: система переходит в режим военного управления, где меньше дискуссий и больше мобилизационной логики. В иранской внутренней риторике это тоже звучит прямо: спикер парламента Мохаммад Багер Галибаф заявил, что государство было готово к разным сценариям, включая ситуацию после гибели Хаменеи, и подчеркнул преемственность и сохранение курса. Это не значит, что внутри нет напряжения, но это означает, что система власти продолжает работать.

Быстрого институционального краха сейчас не будет. Наоборот, внешний удар чаще сначала консолидирует такую систему, а не разваливает ее. Краткосрочно это, как правило, усиливает жесткую линию и роль силовых структур. А вот более глубокие проблемы — состояние экономики — это уже вопрос следующих месяцев.

Теперь о том, готов ли Иран к долгосрочному конфликту, если последние данные говорят о снижении числа пусковых установок и уменьшении темпа ракетных пусков. Действительно, есть серьезные признаки того, что ракетно-пусковая инфраструктура Ирана уже понесла ощутимые потери: американские и израильские официальные лица связывают снижение интенсивности иранских пусков с ударами по пусковым позициям и военной инфраструктуре. Но уменьшение числа запусков может объясняться не только потерями, но и сознательной экономией запасов на случай затяжной войны на истощение.

И вот здесь появляется главный нюанс. Иран, судя по всему, уже начинает менять не только темп, но и сам формат войны. Я думаю, что Тегеран все больше опирается на дешевые беспилотники типа Shahed и другие более массовые средства, поскольку ракетные удары становятся дороже, сложнее и уязвимее из-за охоты на пусковые установки. Иранские мощности по производству дронов могут достигать примерно 10 тысяч единиц в месяц, а именно через дроны, морские мины и давление на Ормуз Иран способен поддерживать напряжение месяцами, даже если интенсивность классических ракетных залпов будет снижаться.

Иными словами, вопрос уже не только в том, сколько у него осталось пусковых установок, а в том, насколько быстро он сумеет перевести конфликт из высокотехнологичной ракетной фазы в более дешевую и длительную фазу асимметрического изматывания.

Поэтому Иран, вероятнее всего, не готов бесконечно долго вести войну максимальной интенсивности с постоянными крупными баллистическими залпами, как в первые дни. На это не рассчитана ни одна страна, особенно когда против нее действуют США и Израиль с превосходством в воздухе и системной охотой на склады, пусковые установки и производственные цепочки. Но это совсем не то же самое, что сказать: «Ирану больше нечем воевать».

У Ирана остаются подземные и рассредоточенные запасы, большая дроновая база, морские инструменты давления, союзные сети в регионе и, что особенно важно, политическая готовность вести войну на выносливость, а не только рассчитывать на мощность первого удара.

По сути, перед нами сейчас стоит не вопрос «сломается или не сломается Иран», а вопрос «в каком режиме он продолжит сопротивление». В режиме широких ракетных залпов его возможности, судя по всем признакам, действительно постепенно сужаются. В режиме же затяжной, многослойной, асимметричной конфронтации — через дроны, через Ормуз, через военную инфраструктуру противников в регионе и через политическую мобилизацию — запас прочности у него все еще довольно большой.

- Сейчас активно обсуждается возможное использование курдских формирований в Ираке. Насколько они сильны и влиятельны в Иране? Насколько в таких условиях КСИР и иранская армия смогут оказывать сопротивление курдам?

- Прежде всего нужно разделить две вещи, которые часто смешивают в публичной дискуссии. Одно дело курдский фактор, как социальная и этнополитическая реальность внутри самого Ирана. И совсем другое — вооруженные курдские организации, которые базируются в Иракском Курдистане и пытаются влиять на ситуацию через приграничные районы. В Иране курдское население остается важной и чувствительной частью внутренней мозаики страны, но при этом отдельные сепаратистские и антиправительственные группировки действуют именно с территории соседнего Ирака.

Если смотреть на их реальное влияние внутри Ирана, то оно ограничено прежде всего географически. Речь идет главным образом о западных и северо-западных провинциях с курдским населением. Там действительно есть социальная база недовольства, периодически проходят протесты и забастовки. Но это не означает, что эти силы способны автоматически превратить локальную нестабильность в общенациональный политический перелом. У них нет ресурса взять под контроль широкую территорию страны.

Теперь о силе самих формирований. Да, курдские вооруженные структуры в Иракском Курдистане существуют давно, у части из них есть боевой опыт, организационная дисциплина и трансграничные маршруты. Такие группы, как PJAK и другие оппозиционные организации, представляют для Тегерана постоянную проблему на северо-западной границе. Но это не регулярная армия и не сила, способная в одиночку вести фронтовую войну против иранского государства. Их потенциал — это диверсии, локальное давление, информационный эффект и попытка воспользоваться моментом, если центр страны будет перегружен другими кризисами.

И вот здесь возникает главный вопрос: насколько в таких условиях КСИР и иранская армия смогут оказывать сопротивление. Однако исторически они с подобными угрозами справлялись. У Ирана на западном направлении уже есть многолетний опыт именно такого противодействия. Тегеран рассматривает северо-западную границу как чувствительный участок и держит этот риск в фокусе безопасности. Это означает, что КСИР и армия умеют работать против такого типа угроз, не как против классического вторжения, а как против гибридного приграничного вызова.

Эта угроза для Тегерана значима не потому, что курдские силы могут сами по себе обрушить систему, а потому, что они способны открыть для Ирана дополнительный фронт напряжения в момент, когда основные ресурсы уже уходят на войну с Израилем и США. В Вашингтоне вообще обсуждалась идея использовать курдский фактор как дополнительное давление на иранские силы безопасности. Сам по себе этот факт показывает, что на внешнем уровне на курдское направление смотрят именно как на инструмент осложнения ситуации в Тегеране. Также ранее обсуждалась поддержка организации «Моджахедин-е Хальк».

- В четверг, 5 марта, Иран нанес удар по аэропорту Нахчывана. Это еще больше осложнило ситуацию в регионе. Заявления президента Азербайджана в адрес Тегерана были достаточно резкими. Как вы оцениваете ирано-азербайджанские отношения сейчас и в какую сторону они будут развиваться?

- Когда мы говорим об ирано-азербайджанских отношениях сегодня, важно понимать следующее: это отношения, которые всегда были одновременно и очень близкими, и очень сложными. И именно эта двойственность определяет их и сейчас. С одной стороны, Иран и Азербайджан связаны географией, историей, экономикой и культурой. В Иране живет многомиллионное азербайджанское население, а сама граница между странами остается важным торговым и транспортным коридором, что подтверждается экономическим сотрудничеством двух стран.

С другой стороны, в последние годы между двумя государствами накопилось достаточно много стратегического недоверия. Последние же события, включая удары по объектам в районе Нахчыван, действительно резко повысили напряжение.

Надо понимать, что Нахчыван очень чувствительная точка на карте региона: это азербайджанский эксклав, окруженный Арменией, Ираном и Турцией, и любые военные действия там автоматически приобретают политический резонанс. Поэтому резкая реакция Баку вполне объяснима: для Азербайджана вопрос безопасности Нахчывана имеет не только военное, но и символическое значение.

Но если смотреть глубже, напряжение между Тегераном и Баку объясняется несколькими долгосрочными факторами. Первый — это различие внешнеполитических ориентиров. Азербайджан выстроил тесные стратегические отношения с Турцией и Израилем, включая военно-техническое сотрудничество. У Ирана этот фактор всегда вызывал настороженность, потому что Тегеран воспринимает присутствие израильского военного и разведывательного влияния в непосредственной близости от своих границ как угрозу безопасности.

Второй фактор — региональная геополитика после карабахских событий последних лет. Победа Азербайджана в Карабахе изменила баланс сил на Южном Кавказе, и в Тегеране довольно внимательно следят за тем, как будет перестраиваться транспортная и военная архитектура региона. Иран традиционно выступает за то, чтобы любые новые коридоры или транспортные проекты не приводили к изменению границ и не изолировали его от региональных маршрутов.

Однако при всей этой напряженности важно понимать: ни Тегеран, ни Баку не заинтересованы в прямом конфликте друг с другом. Ирану крайне важно сохранять стабильную северную границу, особенно сейчас, когда он вовлечен в гораздо более серьезное противостояние на другом направлении. Азербайджан, в свою очередь, заинтересован в стабильных торговых и энергетических связях с Ираном, а также в транзитных проектах, которые проходят через регион.

Поэтому, несмотря на резкую риторику и отдельные инциденты, отношения между странами будут развиваться в сложной, но прагматичной логике. Будут периоды напряжения, громкие заявления, взаимные подозрения, но одновременно будет сохраняться и канал диалога, потому что география и экономика все равно заставляют эти государства искать форму сосуществования.

Поэтому это не разрыв отношений, а очередная фаза их турбулентности. И, скорее всего, в ближайшее время мы увидим попытки снизить напряжение через дипломатические каналы, потому что ни Иран, ни Азербайджан объективно не заинтересованы в открытии еще одного фронта нестабильности на Южном Кавказе.

- Насколько возможно, что иранское руководство сможет удержать национальные меньшинства и не допустит распада страны на несколько частей?

- То, что Иран может быстро распасться на несколько частей из-за национальных меньшинств, сильно преувеличено. Иран это одна из старейших государственных систем региона, и ее устойчивость во многом объясняется именно тем, что она исторически научилась жить в многоэтнической среде.

В Иране действительно проживает большое количество различных народов — азербайджанцы, курды, арабы, белуджи, туркмены и другие группы. Но важный нюанс заключается в том, что большинство этих общин не воспринимают себя исключительно как отдельные политические проекты. У них есть сильная региональная идентичность, но при этом существует и достаточно мощная общенациональная иранская идентичность. В Иране национальная и государственная идентичности переплетены сильнее, чем в ряде соседних стран.

Кроме того, структура власти в Иране устроена так, что силовые и политические институты глубоко интегрированы в разные регионы страны. Корпус стражей исламской революции, армия, система губернаторов и религиозных институтов формируют довольно плотную сеть контроля и присутствия государства. Это делает сценарий быстрой территориальной фрагментации крайне маловероятным даже в условиях серьезного внешнего давления.

Есть и еще один фактор, который часто упускается. Многие представители национальных меньшинств занимают заметные позиции в самой иранской политической и военной системе. Например, значительная часть иранской элиты имеет азербайджанское происхождение. Это снижает вероятность того, что этнический вопрос автоматически превратится в сепаратистский.

Конечно, это не означает, что проблем не существует. В приграничных регионах — особенно в курдских и белуджских районах — периодически возникают протесты, вооруженные инциденты и социальное недовольство. Экономическое неравенство, вопросы культурных прав и напряженность на границах могут создавать локальные очаги нестабильности. Но это все-таки локальные вызовы, а не признаки распада государства.

Поэтому иранское руководство, скорее всего, сможет удержать страну в нынешних границах. Внешнее давление обычно даже усиливает внутреннюю консолидацию, потому что многие группы начинают воспринимать происходящее как угрозу не только власти, но и самому государству.

• Таможенники пресекли транзит наркотиков из Ирана в Турцию
• Президент: Азербайджан сегодня — сильное государство, способное защитить себя
• Замгоссекретаря США будет сопровождать Вэнса в ходе его визита в Баку