От «Деде Горгуда» до «Алпамыша»: общее наследие двух народов в статье Kulis.az

Kulis.az представляет статью Севиндж Мюрветгызы «Две вершины единого духа: литературно-культурная платформа единства Азербайджана и Узбекистана».

Если взглянуть на интеллектуальную карту Великого Турана, невозможно не увидеть, что этот берег Каспия и берега Джейхуна и Сейхуна связаны единым «духовным кровообращением». Азербайджанский и узбекский народы соединены не только языковым родством и этническими узами, но и прошедшим сквозь века глубоким философским мировоззрением, общими архетипами, сходными поэтическими формами и похожей исторической судьбой.

Караванный путь, протянувшийся от Тебриза до Самарканда, от Гянджи до Бухары, от Баку до Хивы и Ташкента, перевозил не только шелк и пряности — он был живым мостом, по которому путешествовали газели, дастаны, философские трактаты и архитектурная память.

От ренессансного дыхания классической эпохи до джадидистской и просветительской волны XIX–XX веков эти две культуры никогда не были чужды друг другу. Напротив, угли одного очага разжигали пламя другого.

В наши дни, на фоне дальнейшего углубления и укрепления политических, экономических и культурных связей между Азербайджаном и Узбекистаном, возникла духовная необходимость вновь обратиться к нашему общему литературному и культурному наследию.

От художественных вершин Низами и Навои до щемящей лирики Физули, от общих истоков традиций озанов, ашугов и бахши до эпического мышления, архитектурной памяти, высеченной в камне, и, наконец, интеллектуального бунта эпохи Просвещения — мне хотелось пропустить наши общие ценности через призму филологического и художественно-философского анализа.

Низами Гянджеви и Алишер Навои: ренессанс «Хамсе»

Одним из величайших художественных проявлений Восточного Ренессанса и исламского Возрождения, безусловно, является литературный памятник «Хамсе», созданный гением Низами, взошедшим на земле Гянджи. Поэтическая школа, основы которой в XII веке заложил Низами Гянджеви, стала вершиной не только персоязычной поэзии, но и всего восточного мировоззрения. Однако наиболее величественный, самобытный и самостоятельный ответ этой школе на тюркском языке — староузбекском, чагатайском тюрки — в XV веке дал великий узбекский мыслитель и поэт Мир Алишер Навои.

Навои был не просто подражателем, писавшим назире на произведения Низами. Он стал гениальным архитектором слова, доказавшим философско-эстетическую мощь тюркского языка и заново воплотившим идущий от Низами свет гуманизма посредством богатейшей лексики чагатайского — узбекского — тюрки.

Философское и дидактическое начало: «Сокровищница тайн» и «Смятение праведных»

В «Сокровищнице тайн» Низами заложил основы восточной дидактико-философской поэзии, языком притч и наставлений осмысливая нравственные пороки общества, противостояние справедливости и тирании, предназначение человека.

Навои в поэме «Хайрат аль-абрар» («Смятение праведных») продолжает эту линию, погружаясь в глубинные пласты суфийского мировоззрения. Для Навои мир — зеркало изумления перед божественным порядком. Оба художника призывают правителей к справедливости, человека — к совершенству и обузданию своего нафса. Дух острого социального протеста знаменитого рассказа Низами «Султан Санджар и старуха» находит отзвук в смелых наставлениях Навои, обращенных к султанам.

Философия любви и труда: от «Хосрова и Ширин» к «Фархаду и Ширин»

Именно в этих произведениях особенно отчетливо проявляется фундаментальное различие художественных концепций двух гениев.

У Низами Гянджеви центральной линией становится духовная эволюция сасанидского шаха Хосрова Парвиза, его нравственное очищение на фоне страстной и противоречивой любви к Ширин. Хотя Низами представляет Фархада как мученика любви, божественного мастера, прорубающего горы, главной драматургической осью произведения остается история Хосрова и Ширин.

Алишер Навои сознательно называет свое произведение «Фархад и Ширин». Для него Фархад — не простой каменотес, а сын китайского хакана, идеальный принц-герой, воплощающий физическую силу, глубокие знания и духовное самопожертвование. Фархад Навои прорубает гору Бисутун не только ради любви — он добывает воду для народа, превращает пустыни в цветущие земли. Тем самым Навои поднимает разработанную Низами романтико-психологическую трагедию до уровня общественно-гуманистического героического эпоса.

Воспевание божественной и человеческой любви: «Лейли и Меджнун»

Оба поэта возвысили арабское предание над миром обычных человеческих чувств, обогатив его суфийским содержанием. Меджнун Низами — это бунт свободного духа, не способного вместиться в искусственные рамки общества и племенные предрассудки. У Меджнуна Навои еще отчетливее звучат мотивы дервишского смирения, полного освобождения от материального мира ради слияния с божественным Бытием.

Вселенная художественного воображения: «Семь красавиц» и «Семь планет»

Астрологическая, философская и цветовая символика, выстроенная Низами вокруг жизни Бахрама Гура, с новой поэтической силой засияла в «Сабъаи сайяр» («Семь планет») Навои. Оба мастера через семь климатов, семь планет и семь цветов изображают различные ступени человеческой природы и гармонию Вселенной. Мистика числа семь воплощается в стихах во множестве своих сокровенных смыслов.

Совершенный человек и идеальное общество: «Искандер-наме» и «Стена Искандера»

В «Искандер-наме», состоящей из «Шараф-наме» и «Икбал-наме», Низами изображает завоевателя Искандера сначала могучим воином, затем философом и, наконец, мудрецом, наделенным почти пророческими чертами. В произведении возникает и знаменитый образ утопического общества — пространства, где нет частной собственности, лжи и угнетения.

Навои в «Садди Искандари» («Стена Искандера»), принимая эти идеалы, выводит на первый план в образе Искандера тюркскую традицию государственности, концепцию справедливого правителя и философию стены, возводимой для защиты народа от бедствий — Яджуджа и Маджуджа.

В своих произведениях Навои неизменно с величайшим почтением упоминал Низами Гянджеви, называя его «хаканом царства слова». Это было признание одного гения другим на самом высоком уровне. Навои отмечал, что войти в открытую Низами сокровищницу добродетели требовало великой смелости, и он избрал этот путь ради того, чтобы поднять знамя тюркского языка.

ФИЗУЛИ И НАВОИ: две вершины тюркского языка и духовный диалог

Высочайшими вершинами средневековой тюркской поэтической мысли стали Мухаммед Физули и Алишер Навои. Навои создал совершенные поэтические образцы на чагатайском тюрки, Физули — на азербайджанском тюрки, и тем самым они во многом определили языковую карту целой цивилизации.

Главные особенности этих двух великих полюсов тюркской поэзии заключаются в следующем: Алишер Навои жил и творил в XV веке в культурной среде Герата и Хорасана, поднял восточный тюрки — чагатайский язык — до уровня полноценного литературного языка, а в произведении «Мухакамат аль-лугатайн» («Спор двух языков») дал научно-литературное обоснование могущества тюркского языка. В его творчестве центральное место занимают интеллектуальное, энциклопедическое и государственническое мировоззрение.

Мухаммед Физули творил в XVI веке в среде Багдада и Кербелы и поднял западный тюрки — азербайджано-огузский язык — на лирико-мистическую вершину жанра газели. Поэзия Физули отличается сердечной болью, экстазом любви и неповторимой художественной щемящей интонацией.

Проблема языкового самосознания

В знаменитом трактате «Мухакамат аль-лугатайн» («Спор двух языков») Навои на научных основаниях доказывал, что тюркский язык ничуть не уступает персидскому, а в выражении тончайших смыслов, глагольных форм и чувств в ряде случаев даже богаче его.

Физули же в предисловии к своему дивану на азербайджанском тюрки писал о трудности создания стихов на этом языке, сравнивая такую поэзию со «свежей розой, сорванной среди жестких колючек», — и именно на этом языке создал неповторимое поэтическое чудо.

Физули был глубоко знаком с творчеством Навои. В его газелях ощущаются и глубокое уважение к лирическим формам, размерам и системе рифмовки Навои, и внутренний поэтический диалог с ним. Философская мудрость печали Навои у Физули превращается в художественный экстаз, пламя божественной любви и крик души.

Традиция литературно-философской школы

Азербайджанские поэты — Хабиби, Кишвери, Хатаи — и узбекские классики, продолжившие традиции Навои, — Машраб, Бабур, Агахи — стали постоянным мостом между двумя культурными очагами. Газели Навои читали наизусть в литературных собраниях Тебриза и Шемахи, а газели Физули звучали в Самарканде и ханаках Хивы.

Мистическая музыка и искусство слова: азербайджанские ашуги и узбекские бахши

Наряду с великими вершинами письменной литературы устное искусство, живущее в сердце народа, также питалось из единого корня. Наследником древней шаманской, камской традиции и озанского мировосприятия, восходящего к наследию Коркута, в Азербайджане стал ашуг, а в Узбекистане — особенно в Сурхандарьинской, Кашкадарьинской и Хорезмской областях — бахши, или бахши-поэт.

Структура и исполнительские особенности этих двух ветвей искусства демонстрируют удивительную близость.

Если главным музыкальным инструментом азербайджанского ашуга является украшенный перламутром саз, то у узбекского бахши основными инструментами считаются домбра, кобуз и дутар.

Ашуги сохраняют традицию мелизматического пения и игры на сазе, который держат у груди, тогда как бахши используют древнюю горловую манеру исполнения и технику эпического речитативного декламирования. Иными словами, дастан или стихотворение не просто поется как обычная песня, а произносится в ритме музыки — торжественно, выразительно, в особой речевой манере.

Основными художественными формами ашугского творчества являются гошма, герайлы, теджнис и дивани, тогда как в искусстве бахши преобладают терме, дастанные строфы и жанр кошук.

В своих обществах и ашуг, и бахши воспринимались как главные распорядители свадеб, народных празднеств и больших собраний, как духовные наставники народа.

Инструмент души: саз и домбра

Саз в руках азербайджанского ашуга, будучи «наследником гопуза», своими девятью струнами и перламутровым корпусом словно воплощает небесные сферы, тогда как двухструнная домбра узбекского бахши передает глубокие стоны степи, гор и человеческой души.

Оба исполнителя — не просто музыканты. Они являются живой памятью народа, хранителями народной мудрости.

И ашуг, и бахши не просто исполняют дастан — они проживают его, превращают повествование в театр, говорят голосами персонажей и переносят слушателя в магическое пространство другого времени. То, что на традиционных собраниях исполнение дастанов могло продолжаться днями и ночами, показывает, насколько близки основания фольклорной памяти двух народов.

Общие вершины эпического творчества: «Деде Горгуд» / «Алпамыш» и «Кёроглу» / «Гёроглу»

Общая тюркская эпическая память — зеркало национального характера, нравственного кодекса и героического идеала наших народов. «Китаби-Деде Горгуд», представляющий огузнаме в эпической памяти Азербайджана, естественным образом родствен узбекскому дастану «Алпамыш», связанному с племенем кунграт и степным героическим эпосом. Точно так же наш «Кёроглу» живет на узбекской земле как «Гёроглу», воплощая те же идеалы героизма и справедливости.

«Родство» «Китаби-Деде Горгуд» и «Алпамыша»

Бамсы Бейрек и Алпамыш: в мировой фольклористике установлено, что сказание о Бамсы Бейреке из «Деде Горгуда» и величайший узбекский эпос «Алпамыш» имеют общий древний сюжетный пласт.

Оба героя проходят тяжелые испытания ради воссоединения с возлюбленными — Бану Чичек и Барчин, — проводят долгие годы в заточении, а вернувшись на родину, обнаруживают, что их любимую насильно пытаются выдать за другого. В облике дервиша или озана они проникают на свадебное торжество, побеждают в состязании по стрельбе из лука и восстанавливают справедливость.

Это сюжетное сходство свидетельствует о том, что эпическое мышление, распространившееся от Алтая до Арала, а оттуда к Каспию и Кавказу, питалось из общего архетипического источника и имело единый корень.

«Кёроглу» и «Гёроглу»: тонкости имени и концепции

Кёроглу у обоих народов является символом справедливости, мужества и сопротивления угнетению. Однако здесь необходимо подчеркнуть один важный лингвистический и мифологический нюанс.

В азербайджанской версии отец героя Али — или Мирза Сарраф — был ослеплен Гасан-ханом, поэтому герой получает имя «Кёроглу», то есть «сын слепого».

В узбекской версии эпос называется «Гёроглу» — по-узбекски Go'ro'g'li. Здесь необходимо учитывать, что народная этимология связывает это имя именно со словом «гёр» — могила. Согласно преданию, герой появился на свет из чрева умершей матери — то есть в могиле — и чудесным образом выжил: «сын, рожденный из могилы».

В силу оттенков произношения и значения слов «гор» и «гёр» это мифологическое происхождение иногда художественно интерпретируется и как образ «рожденного из света», «прозревшего», «всевидящего». Однако в своих корнях оно в большей степени связано с древнетюркским культом возрождения и бессмертия — мифом о спасителе, восставшем из могилы.

В обеих версиях борьба против жестоких ханов и беков, а также речь посредством саза и слова составляют саму суть эпоса.

Общее величие в архитектуре: крепости Эрк / Арк Нахчывана и Бухары

Нити, соединяющие культуры двух народов, живут не только на бумаге и музыкальных струнах, но и в величественных крепостях, словно «прижатых к груди» земли, в орнаментах кирпичной кладки. Одним из наиболее ярких примеров является феномен ЭРК / АРК, сохранившийся и в названиях, и в самой сущности крепостей.

Как древняя резиденция бухарских эмиров — военно-административный центр, настоящий город внутри города — носит название Бухарский Арк, так и древние укрепления Нахчывана и Тебриза вошли в историю как Эрк — непоколебимые символы внутренней защищенности и независимости.

Если обратиться к этимологии и семантике слова «Эрк» / «Арк», то в тюрко-восточной градостроительной традиции «Арк» (или «Эрк») — это название наиболее высокой и укрепленной внутренней цитадели города, правительственного центра, где располагались дворцы ханов и эмиров.

Вместе с тем с точки зрения этимологической точности следует отметить, что слово «Арк/Эрк» в значении городской цитадели, крепости или укрепления имеет преимущественно древнеперсидское происхождение. С азербайджанским словом «ərk», означающим близость, доверие, уверенность, этот термин связан звуковым сходством — омонимией. Если в художественно-философской метафоре объединить два этих значения, необходимо подчеркнуть, что речь идет не о научной этимологической связи, а об ассоциации.

Бухарский Арк (Buxoro Arki)

Этот величественный памятник, возвышающийся в центре Бухары, начиная с IV–V веков нашей эры служил крепостью верховной власти бухарских ханов и эмиров.

Неоднократно разрушавшиеся и вновь возводившиеся стены Арка были не просто военным укреплением. За ними находился большой государственный городок с монетным двором, мечетями, казной и хранилищами рукописей.

Эрк Нахчывана и древние укрепления

В истории азербайджанской архитектуры — будь то цитадель древней Нахчыванской крепости Кёхнегала, неприступные скалы Алинджагалы или расположенный на нашем южном полюсе Тебризский Эрк — мечеть, или Арка Али-шаха, — воплощена та же архитектурная философия.

Исторические укрепления Нахчывана также становились последним убежищем народа перед лицом вражеских нашествий, воплощением государственной стойкости и духовной воли.

Эти крепости — застывшие в камне памятники традициям государственности, архитектурному вкусу и несгибаемой воле двух братских народов.

Интеллектуальные параллели и взаимное влияние XIX–XX веков: от джадидизма к традициям «Моллы Насреддина»

Вторая половина XIX — начало XX века стали для тюрко-исламского мира периодом глубокого кризиса и одновременно великого пробуждения и самопознания. В эту эпоху азербайджанская и узбекская интеллигенция оказалась в авангарде просветительского движения — джадидизма, рожденного одной и той же исторической необходимостью.

Идейные и творческие параллели между представителями этих движений чрезвычайно глубоки.

Если в Азербайджане Мирза Фатали Ахундзаде заложил основы светского просветительства и драматургии, то в Узбекистане Махмудходжа Бехбуди своими первыми национальными драматическими произведениями создавал новую театральную школу.

Пока Джалил Мамедкулизаде посредством журнала «Молла Насреддин» и реалистической прозы бичевал невежество, Абдулла Кадыри закладывал основы узбекского национального исторического романа.

Как Мирза Алекпер Сабир создал своей «Хопхопнаме» школу общественно-сатирической поэзии, так Абдулхамид Чулпан стал знаменосцем национальной поэзии, пылавшей жаждой свободы и независимости.

Как Гасан-бек Зардаби газетой «Экинчи» стремился открыть глаза народу, так Абдурауф Фитрат своими философскими трактатами, драмами и джадидистскими реформами призывал общество к интеллектуальному возрождению.

Влияние Мирзы Фатали Ахундзаде и рождение нового театра

Комедии и идеи реформы алфавита Мирзы Фатали Ахундзаде, заложившего основы драматургии и светской просветительской философии на Востоке, оказали глубокое влияние на Центральную Азию и особенно на Узбекистан.

Махмудходжа Бехбуди, которого считают одним из отцов узбекского джадидизма, создавая свою знаменитую драму «Падаркуш» («Отцеубийца», 1911), черпал вдохновение именно в театральной школе Ахундзаде и азербайджанской просветительской драматургии.

Оружие смеха, которым Ахундзаде боролся с невежеством, стало одним из важнейших ориентиров для узбекской интеллигенции на сценах Ташкента, Самарканда и Бухары.

Журнал «Молла Насреддин» и отголоски поэзии Сабира в Узбекистане

Легендарный журнал «Молла Насреддин», издававшийся под руководством Джалила Мамедкулизаде в Тифлисе и Тебризе, тайными и открытыми путями доходил до Бухары, Хивы, Ташкента и Ферганской долины.

Его смелые карикатуры и острые фельетоны, написанные народным языком, непосредственно способствовали формированию узбекской прессы — изданий «Шухрат», «Таракки», «Туран», «Ойна».

Общественно-сатирическая манера «Хопхопнаме» Мирзы Алекпера Сабира стала настоящей школой для узбекских поэтов. Известные авторы писали назире на стихи Сабира, использовали его размеры и рифмовку, направляя сатиру против местного мракобесия и общественного упадка.

Абдулла Кадыри, Абдулхамид Чулпан и Абдурауф Фитрат

Абдулла Кадыри, автор первых исторических романов в узбекской литературе — «Минувшие дни» и «Скорпион из алтаря», — внимательно следил за прозой и периодической печатью азербайджанских литераторов и художественно воплощал в своих произведениях идеал национальной свободы.

Абдулхамид Чулпан, принесший в узбекскую поэзию лирическую утонченность и зов свободы, был хорошо знаком с поэзией Сабира и Джавида. Можно сказать, что его горестный крик «Прекрасная Фергана, ты осталась в крови…» звучал на той же струне, что и скорбь азербайджанских поэтов независимости, в том числе Ахмеда Джавада.

Абдурауф Фитрат своими научными трактатами, а также драмами «Индийские революционеры» и «Абульфейз-хан» — произведением о последнем правителе династии Аштарханидов, написанным в 1920 году, — подчеркивал необходимость реформ в исламском мире, перенося идеи Ахундзаде и Джалила Мамедкулизаде на почву центральноазиатской действительности.

Особо подчеркнем и то, что как выдающиеся представители интеллигенции периода Азербайджанской Демократической Республики, так и известные узбекские джадиды в 1920–1930-е годы подверглись репрессиям со стороны советского тоталитаризма.

С болью вспомним: в то время как Гусейн Джавид, Микаил Мушфиг, Салман Мумтаз в Баку оказались в когтях репрессивной машины, Абдулла Кадыри, Чулпан и Фитрат в Ташкенте стали жертвами того же беспощадного красного террора. Их мученическая судьба еще раз показала общность исторических судеб двух народов.

Вечная литературная, духовная и культурная платформа единства

Итак, подводя итог: философский свет, который Низами Гянджеви излучал из Гянджи, в Герате, в «Хамсе» Алишера Навои, превратился в могущество тюркского слова; вздох Физули, рожденный в Кербеле, проник в сердца дервишей Навои в Самарканде. Звук гопуза Деде Горгуда заговорил в Бухаре струнами домбры бахши; клич Кёроглу отозвался эхом из крепости Гёроглу; а смелое перо Ахундзаде зажгло факел свободы Чулпана, Кадыри и Фитрата.

Сегодня литературные и культурные связи между Азербайджаном и Узбекистаном — это не просто ностальгическое воспоминание, растворившееся на страницах истории.

Это неисчерпаемое общее интеллектуальное богатство и стратегическая платформа духовного единства, прокладывающая мост от философии Низами к мудрости Навои, от озанской традиции Деде Горгуда к искусству бахши, от идеалов независимости джадидов — к нашей современности и призванная служить маяком национального и духовного возрождения для будущих поколений.

• Ильхам Алиев подписал некролог в связи с кончиной Наримана Гасанзаде
• В Минкультуры разъяснили статус библиотеки «Симург» в Лачине
• Кидман и Буллок вновь появились вместе на публике спустя почти 30 лет