Войны без границ: как Украина и Иран становятся частью одной конфигурации - ВЗГЛЯД

Российско-украинская война и эскалация вокруг Ирана все чаще рассматриваются сегодня не как отдельные кризисы, а как элементы одной геополитической цепочки. К такому выводу приходят аналитики и дипломаты; о нарастающем переплетении двух конфликтов прямо говорится в сегодняшней публикации британского издания The Guardian.

И, если еще недавно подобные оценки звучали как публицистическое допущение, то сейчас они, похоже, перерастают в рабочую гипотезу: события в Украине и в Иране уже не просто перекликаются, а начинают формировать общую зону нестабильности.

При этом, здесь важно не столько само сравнение, сколько смена оптики. Так, если еще меньше, чем месяц назад подобные эскалации разбирали по отдельности — у каждого своя география, свои причины, свои последствия, то сегодня подобная логика начинает рассыпаться. События перестают укладываться в привычные рамки: цепочки причин и следствий вытягиваются, последствия выходят далеко за пределы регионов, а решения, принятые в одной точке, почти сразу отзываются в другой.

В The Guardian прямо отмечают: предсказать, как именно один конфликт отзовется в другом, пока невозможно, но уже очевидно другое — их взаимосвязь затягивает все больше стран. Формируется дуга нестабильности, которая тянется от Восточной Европы до Персидского залива и постепенно расширяется, захватывая новые зоны напряжения.

***

Для Киева эта связка — не открытие последних недель, а уже пережитый опыт. Еще в 2022 году в небе над украинскими городами появились иранские Shahed, быстро превратившиеся в один из символов конфликта. Ночные налеты, перегрузка ПВО, удары по энергетике — эта модель выстраивалась и обкатывалась именно там.

Сейчас ситуация разворачивается в обратную сторону. После ударов США и Израиля по Ирану, по данным западных источников, Москва начала поддерживать Тегеран. Передавать разведывательную информацию, средства наведения, технологические решения. Речь идет уже не о разовых эпизодах, а о более плотной связке, в которой формируется общее пространство обмена военным опытом.

И это, по сути, меняет сам характер происходящего. Технологии и тактики перестают быть «привязанными» к одному фронту, они начинают свободно перемещаться между ними. То, что еще вчера применялось в Украине, сегодня адаптируется на Ближнем Востоке, и наоборот.

Отсюда ощущение зеркальности, о котором все чаще говорят эксперты. Совпадают не только инструменты, но и логика действий: давление на инфраструктуру, ставка на изматывание, попытка продемонстрировать уязвимость противника. Различия сохраняются, но общий рисунок становится узнаваемым.

Эти оценки звучат и на политическом уровне. Министр обороны Великобритании Джон Хили прямо говорил о «скрытой руке» Москвы в иранской тактике применения дронов. Европейские дипломаты в комментариях Reuters также подчеркивают взаимосвязанность процессов. А глава европейской дипломатии Кая Каллас формулирует это предельно прямо: «эти войны очень тесно связаны».

***

Но военная составляющая — лишь одна, пусть и самая заметная, часть этой взаимозависимости.

Не менее мощным связующим звеном становится энергетика и здесь влияние уже не опосредованное, а прямое. Любое обострение вокруг Ирана мгновенно отражается на глобальных рынках нефти и газа.

Речь даже не только о реальных перебоях, сколько об ожиданиях: достаточно угрозы полного перекрытия Ормузского пролива, через который проходит значительная часть мировой нефти, чтобы рынок начал лихорадить.

Цены реагируют быстрее, чем политики успевают делать заявления. Растет стоимость нефти — автоматически увеличиваются доходы стран-экспортеров. И, в первую очередь, России. И это не абстрактная макроэкономика, а вполне конкретный ресурс, который конвертируется в военные возможности: финансирование армии, закупки вооружений, поддержание бюджетной устойчивости в условиях санкций.

Таким образом, эскалация на Ближнем Востоке начинает подпитывать российскую экономику, а значит и ее способность продолжать боевые действия в Украине. Причем делает это без прямого участия Москвы в самом конфликте вокруг Ирана.

Но на этом цепочка не заканчивается. Рост цен на энергоносители бьет и по Европе, усиливая внутреннее давление: инфляцию, недовольство избирателей, споры внутри ЕС о санкциях и помощи Украине. Каждая новая волна нестабильности на нефтяном рынке автоматически усложняет политические решения в европейских столицах.

В итоге возникает замкнутый контур: напряженность вокруг Ирана разгоняет цены, цены усиливают Россию и одновременно ослабляют единство Запада, что в свою очередь влияет на ход конфликта в Украине.

Экономика здесь уже не просто фон, а полноценный механизм взаимного воздействия, через который один кризис начинает работать на другой.

***

Следующий уровень — дипломатический, и здесь переплетение становится не менее заметным, чем на поле боя или на энергетических рынках.

Поездка Владимира Зеленского по Ближнему Востоку — это уже не про символику и не про поиск поддержки «в целом». Речь идет о вполне прагматичном встраивании Украины в новую региональную конфигурацию. Договоренности по беспилотным технологиям, противодействию дронам, подготовке специалистов, - все это признаки того, что Киев начинает играть на поле, которое еще недавно считалось для него внешним. Саудовская Аравия, ОАЭ, Катар, контакты с Иорданией… География украинской дипломатии расширяется, страна выходит за рамки исключительно европейской повестки и становится частью более широкой системы, где переплетаются интересы Ближнего Востока, США и глобальных энергетических рынков.

Но у  процесса есть и обратная сторона. По мере того как Вашингтон все глубже вовлекается в ближневосточный кризис, неизбежно происходит перераспределение внимания. По данным Bloomberg, переговорный трек по Украине фактически зашел в тупик, а фокус президента Дональда Трампа смещается в сторону Ирана. И это уже не просто временный перекос, а риск более долгосрочного изменения приоритетов.

В условиях, когда ресурсы — политические, военные, финансовые — не бесконечны, каждая новая точка напряжения начинает «перетягивать» их на себя. Украина в этой логике неизбежно конкурирует с Ближним Востоком за внимание и поддержку.

Отсюда и нарастающее беспокойство в Европе. Премьер-министр Польши Дональд Туск прямо говорит о том, что происходящее складывается в цепочку процессов — от энергетических рисков до ослабления санкционного давления, — которая в итоге играет на руку Москве. Это уже не набор разрозненных кризисов, а система, где одно усиливает другое.

Именно поэтому европейские столицы действуют все осторожнее. Понимание довольно простое: любое углубление конфликта вокруг Ирана автоматически откликнется на украинском направлении через цены, политику и перераспределение ресурсов. И чем дальше, тем сильнее эта зависимость.

***

На этом фоне все чаще звучат оценки, которые выводят разговор за рамки отдельных конфликтов.

Бывший советник президента США по России Фиона Хилл говорит об этом предельно прямо: происходящее — это уже не набор кризисов, а переход к «системной войне», способной изменить мировой порядок. По ее словам, если учитывать кибероперации, давление в «серой зоне» и непрямые формы противостояния, мир фактически уже живет в состоянии глобального конфликта. Просто он выглядит иначе, чем раньше.

В этой логике меняется сама картина. Война перестает быть событием с началом и концом: она растягивается, расползается, соединяет разные регионы. Границы между «здесь» и «там», между фронтом и тылом становятся все более условными.

Американский политолог Уильям Спаниел формулирует более осторожную позицию. Он считает, что говорить о мировой войне пока преждевременно, однако подчеркивает: конфликты уже настолько взаимосвязаны, что их исходы начинают влиять друг на друга. Это означает, что победа или поражение на одном театре может иметь последствия на другом.

Ну и здесь формируется еще один связывающий конфликты фактор – психологический. И это о том, что в современных войнах порог допустимого снижен до предела. То, что еще недавно считалось невозможным, сначала появляется в риторике, а затем становится частью практики.

***

На этом фоне особое значение приобретает тема ядерного сдерживания.

Американский аналитик Патрик Кронин отмечает, что классическая модель, сложившаяся во времена холодной войны, больше не работает в прежнем виде. Если раньше существовало две сверхдержавы и относительно понятная логика баланса, то сегодня система стала многополярной и значительно менее предсказуемой.

В Азии одновременно взаимодействуют несколько ядерных держав — Китай, Индия, Пакистан, КНДР, а также США и Россия. Это создает сложную сеть взаимных сдерживаний, где действия одного игрока могут вызвать цепную реакцию у других.

При этом меняется и отношение к самому ядерному оружию. Оно все чаще рассматривается не как инструмент последнего удара, а как элемент военного планирования. Появляется идея ограниченного применения, управляемой эскалации, тактических сценариев.

Это подрывает основу классического сдерживания, которое строилось на страхе перед полной катастрофой. Если появляется ощущение, что эскалацией можно управлять, то сама логика сдерживания начинает размываться.

Украинская война показала, что наличие ядерного оружия у крупных держав не останавливает конфликты, но меняет их форму. Ядерные государства избегают прямого столкновения друг с другом, однако это не мешает вести затяжные войны через посредников, наращивать вовлеченность и постепенно повышать ставки.

Ядерный фактор при этом никуда не исчезает — он постоянно присутствует, но работает не как стоп-сигнал, а как ограничитель. Он задает рамки, внутри которых конфликт может развиваться, не переходя в прямое столкновение ядерных держав.

Эскалация вокруг Ирана лишь усиливает эту логику, добавляя новые уровни неопределенности и усложняя систему взаимных сдерживаний.

На этом фоне звучат и более жесткие формулировки. Фиона Хилл говорит о «четырех всадниках апокалипсиса», имея в виду совокупность факторов — военных, экономических, технологических и политических, — которые одновременно толкают мир к новой конфигурации. По ее словам, речь идет уже не просто о конфликтах как таковых, а о процессе, который может привести к появлению новых союзов и новых линий раздела.

Отсюда возникает ключевой вопрос: где проходит сама граница между связанными между собой региональными кризисами и глобальным конфликтом?  Пока большинство экспертов осторожны в оценках и считают, что эта граница еще не пройдена. Однако сама логика происходящего указывает на другое — различия между «локальным» и «глобальным» постепенно стираются.

Именно поэтому привычное сравнение российско-украинского конфликта и эскалации вокруг Ирана уже не объясняет происходящее в полной мере. Речь уже не о сходстве и не о параллелях. Речь о том, что современный мир входит в фазу, где конфликты начинают жить по сетевому принципу — соединяясь, усиливая друг друга и формируя более сложную и куда менее предсказуемую систему международной безопасности.

• В Иране в Минабе разрушена школа для девочек в результате удара крылатой ракеты — СМИ
• Сийярто прокомментировал утечку разговоров с Лавровым
• Зеленский назвал сроки восстановления транзита нефти по «Дружбе»