Азербайджан как диспетчер: новая зависимость или новая свобода для Центральной Азии - ИГОРЬ ПАНКРАТЕНКО

У Центральной Азии становится больше партнеров и больше возможностей выбирать. За ее ресурсы и транспортные маршруты конкурируют мировые державы, а Азербайджан укрепляет свою роль в связях региона с Западом. Поможет ли этот интерес обрести большую самостоятельность или обернется новой зависимостью? Об этом Vesti.az поговорил с востоковедом Игорем Панкратенко.

— За последний год Центральная Азия провела саммиты с ЕС, Китаем, Россией и США, теперь — встречи с Японией и Южной Кореей. Аналитики сравнивают элиты региона с «портфельными менеджерами», которые распределяют риски и не дают одному партнеру контролировать «рубильник». Регион уже сам пишет сценарий и приглашает державы на «кастинг» или это прежняя многовекторность в более дорогой упаковке?

- Начну с того, что термин «многовекторность» — это дипломатический эвфемизм, придуманный в 1990-е годы для того, чтобы не называть неприятные вещи своими именами. Тогда, после распада СССР, новые государства Центральной Азии оказались в ситуации, когда нужно было выживать между двумя гигантами — Россией и Китаем, — и одновременно искать выходы на Запад. Многовекторность означала: мы не выбираем одну сторону, мы дружим со всеми, кто готов нам платить. Это была тактика выживания, а не стратегия развития. И в этом смысле она была честной — потому что у региона не было субъектности. Он был объектом. Объектом большой игры, объектом инвестиций, объектом геополитических расчетов.

Сегодня ситуация изменилась. И изменилась она не потому, что кто-то в Астане или Ташкенте вдруг проснулся с мыслью: «А не стать ли нам субъектом?» Нет. Изменилась структура внешнего спроса. Китай, который долгое время был главным инвестором и торговым партнером, столкнулся с собственными экономическими проблемами. Россия, увязшая в конфликте с Западом, уже не может быть главным экономическим донором. США, при всей их риторике, так и не предложили региону ничего, кроме деклараций. И вот в этот вакуум устремились новые игроки — Япония, Южная Корея, страны Персидского залива, Турция. Именно они создали ту самую конкурентную среду, в которой центральноазиатские элиты впервые почувствовали себя не просителями, а арбитрами.

Что касается понятия «портфельного менеджера», оно точное, однако не помешает уточнить его содержание еще раз.

Итак, портфельный менеджер — это не просто тот, кто держит разные активы. Это тот, кто понимает их корреляцию, управляет рисками и знает, когда и что продать. Центральноазиатские элиты сегодня действуют именно так. Они не просто дружат со всеми, кто постучался в их дверь с тем или иным предложением — они выстраивают сложную систему противовесов. Тот же Казахстан подписывает соглашения с Китаем по искусственному интеллекту и одновременно участвует в американской инициативе Pax Silica. Туркменистан, сохраняя формальный нейтралитет, пробивает газовый коридор через Афганистан в Пакистан и Индию. И так далее, примеров масса. Согласитесь, это уже не пресловутая «многовекторность». Это полноценное управление рисками на уровне государства. И это — признак субъектности.

Но я не стал бы спешить с выводами. Субъектность — это не только способность торговаться. Это способность влиять на правила игры. А здесь у Центральной Азии есть фундаментальная проблема. Регион остается сырьевой периферией. Он продает уран, газ, золото, хлопок. Он покупает технологии, оборудование, инвестиции. Пока эта структура не изменится, любая «портфельная» стратегия будет оставаться в рамках, заданными внешними игроками. Центральная Азия может выбирать между Токио и Пекином, между Сеулом и Москвой. Но она не может изменить саму логику игры, в которой она — поставщик ресурсов, а не производитель конечного продукта.

И вот в чем заключается самое главное. Тот факт, что мы сегодня говорим о Центральной Азии как о самостоятельном игроке, — это уже революция в восприятии. Потому что еще пять лет назад западные аналитики писали о регионе исключительно как о «заднем дворе России» или «сырьевом придатке Китая». Сегодня The Economist посвящает Центральной Азии обложки. Bloomberg называет ее «новым тигром Евразии». Это не просто комплименты. Это признание того, что регион перестал быть статистом. И если центральноазиатские лидеры смогут конвертировать эту внешнюю турбулентность в собственные институциональные реформы — в судебную систему, в образование, в инфраструктуру, — то через десять лет мы будем говорить не о «портфельных менеджерах», а о странах региона как о полноценных субъектах международных отношений.

Но пока — они все еще торгуются, хоть и делают это очень умело. Вопрос лишь в том, на что они потратят вырученные дивиденды. На укрепление собственной власти — или на строительство государств, которые смогут сами определять свою судьбу. Это и есть настоящий тест на субъектность. И он еще не пройден.

— За десять лет Южная Корея вложила в Казахстан и Узбекистан более $16 млрд, а Япония заявила о $19 млрд бизнес-проектов на ближайшие пять лет. Экономические связи такого масштаба неизбежно дают политическое влияние. ГА отовы ли Астана и Ташкент платить за технологии и инвестиции более тесной политической координацией — например, в соблюдении санкций или доступе к «чувствительным» технологиям?

- Экономика всегда была политикой, просто в деловом костюме. И в случае с Центральной Азией это особенно заметно.

На первый взгляд южнокорейские и японские бизнес-проекты — чистая экономика. Технологии, инвестиции, инфраструктура. Но давайте зададимся простым вопросом: почему Токио и Сеул вдруг так заинтересовались регионом, который еще недавно не входил в их топ-приоритеты?

Ответ очевиден: им нужны ресурсы. Центральная Азия — это около 40% мировых запасов урана, 39% марганца, 31% хрома. Казахстан — крупнейший производитель урана. Узбекистан — золото. Туркменистан — газ. Япония и Корея, у которых нет собственной сырьевой базы, ищут альтернативу китайским редкоземам. И Центральная Азия для них в этом отношении — идеальный кандидат в партнеры.

А вот здесь начинается самое интересное. Центральноазиатские лидеры, судя по всему, прекрасно помнят, где бывает бесплатный сыр. И пытаются выстроить систему, в которой экономическая выгода не конвертируется автоматически в политическую зависимость. Казахстан и Узбекистан берут инвестиции у всех — но никому не позволяют стать единственным партнером. Это расчет, прагматичный и холодный.

Вопрос лишь в том, надолго ли хватит баланса, который они выстраивают сейчас.  Потому что рано или поздно наступит момент, когда придется выбирать. И вот тогда станет ясно: Центральная Азия — это действительно самостоятельный игрок, или она просто научилась хорошо торговаться, оставаясь объектом чужой игры.

— Азербайджан стал полноправным участником формата «C6», а декларация в Чолпон-Ате закрепила курс на согласование таможенных процедур и развитие Среднего коридора. Неудобный вопрос: не рискует ли Центральная Азия сменить зависимость от Москвы и Пекина на зависимость от инфраструктуры Баку и Анкары? Что помешает превратить этот торговый маршрут в инструмент политического давления?

- Азербайджан сегодня — это не просто транзитная страна. Это узел, через который Центральная Азия получает доступ к западным рынкам. И это принципиально меняет расстановку сил.

Достаточно посмотреть на цифры. В январе-июле 2026 года контейнерооборот порта Алят вырос на 20% — до 72 тысяч TEU. Пропускная способность железной дороги Баку-Тбилиси-Карс увеличена до 5 миллионов тонн в год. А Евросоюз объявил о мобилизации до 12 миллиардов евро на развитие Среднего коридора, прямо назвав его инструментом диверсификации торговых связей между Европой и Азией.

Но за этими цифрами скрывается более важный сюжет. Центральная Азия — регион, не имеющий выхода к морю. Узбекистан, Кыргызстан, Таджикистан физически отрезаны от мировых рынков. И единственный западный выход — через Каспий, через Азербайджан. Речь не просто о логистике, а об экономическом суверенитете.

Но у этого партнерства есть и политическая сторона. Азербайджан позиционирует себя не как транзитер, а как диспетчер — того, кто определяет маршруты, темпы и приоритеты. Баку контролирует портовую инфраструктуру, железнодорожную сеть, логистические центры. Он не просто пропускает грузы — он управляет потоками. А это уже не транзит. Это власть.

Вопрос в том, как эта власть будет использоваться. Пока риторика Баку — исключительно кооперативная. Министр экономики Азербайджана Микаил Джаббаров говорит о превращении транспортных коридоров в «экономические коридоры», о безопасности и предсказуемости. Но любой, кто знаком с историей транзитных держав, знает: контроль над инфраструктурой рано или поздно становится инструментом политического давления. Вопрос не в том, будет ли это использовано. Вопрос в том, когда и при каких обстоятельствах.

Центральная Азия это понимает. Поэтому Астана и Ташкент одновременно развивают и другие маршруты — через Иран, Афганистан, Китай. По этой причине соглашение о Среднем коридоре между Азербайджаном и Казахстаном обсуждается так долго — оно должно закрепить не просто логистику, а гарантии равного доступа. Местные политологи прямо говорят: Средний коридор снижает зависимость от России, но не означает разрыв с ней, и он остается более дорогим и сложным, чем северный маршрут.

Итог прост. Азербайджан сегодня — не просто «окно» для Центральной Азии. Это «диспетчерская вышка», от которой зависит, как быстро и по какой цене центральноазиатские товары попадут на Запад. И чем больше растут объемы, тем больше становится рычаг. Вопрос лишь в том, хватит ли у региона политической воли, чтобы этот рычаг не превратился в удавку.

— Россия сохраняет ОДКБ, ЕАЭС и военные базы, Китай — торговые позиции и проекты «Пояса и пути». Но лидеры Центральной Азии проводят саммиты с Токио и Сеулом, не оглядываясь на Москву и Пекин. Это ослабление традиционных игроков или их вынужденная адаптация к региону, который из «заднего двора» превратился в «платформу»? Где красная линия, за которой Москва или Пекин решат, что диверсификация зашла слишком далеко?

- Нет, это не ослабление, а перераспределение ролей. Китай приобретает экономическое первенство, Россия сохраняет остаточное стратегическое влияние, а центральноазиатские правительства стремятся максимизировать пространство для маневра. Но эта формула, которая до недавнего времени казалась незыблемой, сегодня трещит по швам.

Россия не потеряла регион. Москва по-прежнему сохраняет военное присутствие, инфраструктуру, миграционные и гуманитарные рычаги. Но война на Украине объективно сузила коридор возможностей Кремля и увеличила его зависимость от китайского рынка. Три из пяти стран региона — Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан — остаются членами ОДКБ. Однако на недавнем саммите в Чолпон-Ате, где собрались лидеры Центральной Азии и Азербайджана, о России не было сказано ни слова. Никаких гостей из Москвы. Никаких упоминаний. Полное молчание.

Китай действует иначе. С 2023 года Пекин целенаправленно переводит взаимодействие с регионом в отдельный, эксклюзивный формат «Китай — Центральная Азия», где у России нет даже наблюдательского статуса. Секретариат механизма работает в Сиане, действуют 13 министерских платформ. В Таджикистане Китай впервые за двадцать лет обошел Россию по объему торговли. Товарооборот Китая с пятью странами региона превысил 100 миллиардов долларов. Это уже не партнерство. Это структурная зависимость.

Где же «красные линии»? Совсем не там, где их ищут. Не в военной плоскости — российские базы в Таджикистане и Кыргызстане никто не торопится выводить. Не в торговле: китайские инвестиции горячо приветствуются. Главная красная линия — в институциональной архитектуре. Когда Пекин создал формат «Китай — Центральная Азия» без участия Москвы, это был сигнал. Когда центральноазиатские лидеры проводят саммиты с Токио и Сеулом, не оглядываясь на Кремль, это уже не сигнал — это новая реальность.

Пределы адаптации Москвы и Пекина сегодня определяются не их возможностями, а их потребностями. России нужна лояльность региона для сохранения «мягкого подбрюшья» на южных границах. Китаю нужны ресурсы и коридоры для диверсификации поставок. Пока эти потребности удовлетворяются, красная линия остается размытой. Но как только центральноазиатские элиты начнут конвертировать свою «портфельную» стратегию в реальные институциональные изменения — выход из ОДКБ, пересмотр военного сотрудничества с Москвой, отказ от китайских стандартов в инфраструктуре, — вот тогда и наступит момент истины.

Пока его нет. Центральная Азия искусно лавирует, не делая резких движений. Но лавирование — это тоже движение. И рано или поздно оно приведет к развилке.

Вместо заключения

Четыре рассмотренных вопроса сходятся к одной развилке. Центральная Азия впервые за тридцать лет получила пространство для маневра. Но создано оно не ее силой, а чужими аппетитами: Япония и Корея ищут ресурсы, Китай заинтересован в коридорах, Россия требует лояльности, Западу нужен плацдарм. Пока эти аппетиты сталкиваются, Астана и Ташкент могут пользоваться свободой маневра в своих интересах. Но окно не будет открыто вечно. Внешние игроки либо договорятся, либо потеряют интерес, найдя новые объекты приложения своих сил. И тогда останется только то, что регион успел построить внутри себя.

Азербайджан в этой истории служит не просто примером, но и сигналом. Баку тоже начинал с роли объекта. Сегодня он стал диспетчером. Но тот, кто контролирует коридор, становится мишенью для тех, кто хочет контролировать его сам. Такой рычаг дает власть, но одновременно создает уязвимость. Центральная Азия, развивая альтернативные маршруты через Иран и Афганистан, это понимает.

Вопрос не в том, воспользуется ли регион своим шансом, а в том, успеет ли он конвертировать внешнюю турбулентность в институциональные реформы, развитие судов, образования и инфраструктуры до того, как окно закроется. Если успеет, через десять лет мы будем говорить не о «портфельных менеджерах», а о странах, которые сами определяют свою судьбу. Если нет, останется тишина над степями и горами. Тишина, в которой чужие интересы снова перекраивают карту Евразии.

• Баку принимает встречу религиозных лидеров стран ОТГ
• Сахиба Гафарова прибыла с визитом в Танзанию-ФОТО
• Джейхун Байрамов выступил на 81-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН