Долгая тень «Чечевицы»: от сталинских эшелонов к кремлевской вертикали - ВЗГЛЯД

…Лидии не было и трех лет, когда ее семью депортировали. Из тех событий в памяти остались лишь отдельные фрагменты: долгая дорога, чужой поселок и дом, в котором были только печь, кровать и солома в углу.

Вскоре после прибытия в ссылку ее мать тяжело заболела и умерла. Маленькая девочка этого не понимала. Два дня она лежала рядом с телом, пытаясь согреться. Лишь голод заставил ребенка выйти на улицу. Там ее заметили местные жительницы — казашка и немка. Они накормили девочку и организовали похороны матери.

После этого Лидию передавали от одних родственников к другим. У всех были свои дети, и маленький ребенок воспринимался как лишняя нагрузка. В одной из семей она оказалась рядом с мальчиком Ахмедом, который добывал еду воровством на базаре. Постепенно к этому привлекли и ее. Дети крали продукты, чтобы выжить.

Позже Лидия жила у дальней родственницы, где старшие девочки воровали уголь с товарных вагонов. Они заставляли ее забираться на вагоны и сбрасывать уголь вниз. Во время одного из таких эпизодов поезд тронулся, когда девочка находилась наверху. На ближайшей станции ее сняли с состава.

Железнодорожники, узнав, что перед ними ребенок без родителей, отправили ее в детский дом…

Вспоминая пережитое, она говорит: «Мне нужно было умереть в тот день, когда нас выселяли».

***

Восемьдесят два года назад, 21 февраля 1944 года, был запущен механизм одной из самых масштабных депортаций в истории СССР. Подписанный Лаврентием Берией приказ положил начало операции «Чечевица», в результате которой чеченцы и ингуши были полностью выселены с территории своей автономной республики.

К тому моменту Чечено-Ингушская АССР существовала уже почти десять лет. Она была образована в 1934 году после объединения Чеченской и Ингушской автономных областей, а в 1936 году получила статус автономной республики. Согласно переписи 1939 года, в республике проживало около 700 тысяч человек. Чеченцы составляли большинство населения, ингуши были третьей по численности национальностью, а русские — второй. При этом структура расселения была разной: чеченцы и ингуши преимущественно жили в сельской местности, тогда как русское население концентрировалось в городах.

Советская власть в регионе в первые годы после революции была слабой. Реальная жизнь во многом регулировалась традиционными институтами — тейповыми структурами, религиозными авторитетами, местными обычаями. Власти периодически проводили операции по разоружению, а призыв чеченцев и ингушей в Красную армию долгое время носил ограниченный характер. В годы ВОВ ситуация в республике оставалась сложной, однако утверждения о «поголовном сотрудничестве» с противником не находят подтверждения в цифрах. На учете НКВД состояли сравнительно небольшие по численности вооруженные группы. При этом тысячи чеченцев и ингушей воевали в рядах Красной армии, многие были награждены, десятки тысяч прошли фронт. Историки неоднократно отмечали, что случаи дезертирства или перехода на сторону противника имели место среди представителей самых разных народов СССР и не были уникальными для Северного Кавказа.

Тем не менее, в январе–феврале 1944 года руководство страны приняло решение о полном выселении чеченцев и ингушей. Формальным основанием стали обвинения в массовой измене, участии в антисоветских формированиях и «бандитизме». Уже 29 января была утверждена инструкция о порядке выселения, а в конце месяца Государственный комитет обороны принял постановления о размещении спецпереселенцев и передаче имущества.

Операция началась ранним утром 23 февраля 1944 года. Военные и сотрудники НКВД обходили населенные пункты, людям давали минимальное время на сборы. Семьям разрешалось брать имущество, однако в реальности значительная его часть оставалась на месте. Население вывозили грузовиками к железнодорожным станциям, после чего грузили в вагоны.

За несколько дней были выселены сотни тысяч человек. По официальным данным, к началу марта из республики отправили почти все чеченское и ингушское население. Людей перевозили в Казахстан и Киргизию. В пути фиксировались смерти от болезней и переохлаждения. Одновременно происходили аресты, изъятие оружия, ликвидация тех, кто пытался скрыться.

Отдельные эпизоды операции до сих пор остаются предметом расследований. Наиболее известным стал трагический случай в ауле Хайбах, где, по свидетельствам, погибли сотни мирных жителей. Документы того времени также содержат упоминания о нарушениях, самовольных расстрелах и злоупотреблениях со стороны исполнителей операции.

7 марта 1944 года Чечено-Ингушская АССР была официально ликвидирована. Территория республики была перераспределена, населенные пункты переименованы. Выселенные чеченцы и ингуши получили статус спецпереселенцев. Им запрещалось свободно менять место жительства, они обязаны были регулярно отмечаться в спецкомендатурах, ограничения распространялись даже на детей.

Депортация не завершилась в феврале–марте 1944 года. В последующие месяцы и годы высылке подвергались те, кто по разным причинам не попал в первые эшелоны, а также военнослужащие, возвращавшиеся с фронта.

Лишь после смерти Сталина политика в отношении депортированных народов была пересмотрена. В 1957 году автономия была восстановлена, а чеченцам и ингушам разрешили вернуться. Однако последствия депортации — демографические, социальные, психологические — оказались долгосрочными и продолжают влиять на региональную память и политические оценки до сихнего дня.

Резолюция Европарламента от 26 февраля 2004 года прямо сказала: депортация всего чеченского народа 23 февраля 1944 года по приказу Сталина «представляет собой акт геноцида» в понимании Гаагской конвенции 1907 года и Конвенции ООН о геноциде 1948 года.

***

Для многих чеченцев и ингушей эта история не закончилась возвращением из ссылки и восстановлением автономии. Во второй половине XX века травма депортации осталась в семейной памяти, а уже в постсоветское время Чечня пережила две войны — 1994–1996 и с 1999 года, — которые снова поставили вопрос не только о политике, но и о цене человеческой жизни.

С цифрами здесь всегда проблема, потому что до сих пор нет точного подсчета жертв и разные источники дают разные оценки. Amnesty International еще в 1996 году писала, что с начала первой войны - с декабря 1994-го, могли погибнуть 20–30 тысяч мирных жителей.

В отношении же второй войны Amnesty в докладе 2007 года отмечала: «нет окончательных цифр», а оценки числа убитых с 1999 года доходят до 25 тысяч, при этом многие погибали в первые месяцы, когда применялись авиаудары по населенным пунктам.

Отдельная боль это «исчезновения». Human Rights Watch в 2005 году приводила оценки местных правозащитников о 3–5 тысячах исчезнувших с начала конфликта 1999 года, подчеркивая, что людей часто забирали без оружия, а затем семьи не получали никакой информации.

Важно и то, что речь шла не только о боевых действиях. Human Rights Watch фиксировала практики незаконных задержаний и пыток, описывая их как системную проблему середины 2000-х. В последующие годы международные структуры снова и снова возвращались к теме безнаказанности в Чечне: например, в докладе ОБСЕ по «московскому механизму» отдельно говорится об «аллегациях безнаказанности за нарушения прав человека» в Чечне, включая преследования и давление на критиков, гражданское общество и медиа.

На этом фоне в республике выстроилась особая модель власти, тесно связанная с Москвой. Европейский парламент в документах последних лет прямо называет Рамзана Кадырова «кремлевско-спонсируемым лидером» и описывает атмосферу подавления и устранения инакомыслия.

Если сводить все к одному выводу простыми словами, он такой: депортация 1944 года стала символом коллективного наказания, а войны 1990-х и 2000-х — символом того, как быстро в регионе снова запускается спираль насилия, когда решения принимаются силой, а человеческая жизнь оказывается «расходным материалом». И если тогда людей вывозили эшелонами, то позже многие потеряли близких из-за войны, исчезновений, произвола и атмосферы страха — уже в реальности, где внешняя война и внутренняя репрессия часто переплетались.

***

Восемьдесят вторая годовщина депортации вайнахов в 2026 году вновь показала, насколько по-разному эта дата отмечается в республиках Северного Кавказа. Если в Ингушетии 23 февраля традиционно остается днем публичной скорби, то в Чечне формат памятных мероприятий уже много лет остается ограниченным.

В Ингушетии траурные мероприятия прошли у Мемориала памяти и славы в Назрани. В митинге приняли участие представители властей, общественных организаций, духовенства и старейшины. Одним из заметных эпизодов стало присутствие делегации балкарского народа. Представители балкарцев прибыли в республику организованно и участвовали в церемониях памяти, подчеркнув тем самым солидарность с ингушами и чеченцами, которые, как и балкарцы, пережили депортацию в 1940-х годах.

При этом большинство руководителей регионов Северо-Кавказского федерального округа РФ публично годовщину депортации не упомянули. Исключением стал глава Карачаево-Черкесии, выразивший соболезнования вайнахам и отметивший, что трагедия братских народов «близка и понятна».

Совершенно иной характер носили мероприятия в Чечне. Здесь уже сложился формат официального митинга памяти жертв депортации с участием чиновников и представителей силовых структур, но без массового вовлечения рядовых жителей. Для большинства семей 23 февраля остается днем частной, а не публичной памяти — люди вспоминают погибших в узком кругу, дома, без организованных шествий и многолюдных акций.

В 2011 году День памяти и скорби в Чечне был перенесен с 23 февраля на 10 мая. Формально это решение объяснялось необходимостью синхронизации с государственными праздниками России. Фактически же, траурная дата оказалась связана прежде всего с памятью о гибели Ахмада Кадырова, убитого 9 мая 2004 года.

С тех пор 23 февраля в Чечне утратил статус полноценного дня коллективного траура. По словам местных жителей, в первые поствоенные годы люди пытались сохранять традицию массовых поминальных мероприятий: раздавали милостыню, совершали жертвоприношения, собирались большими группами. Однако с усилением ограничений публичная активность постепенно сократилась.

Сегодня память о депортации в республике в основном сохраняется на семейном уровне. Люди читают молитвы, вспоминают рассказы старших, делятся личными историями в социальных сетях и мессенджерах. Публичные акции, не санкционированные властями, воспринимаются как нежелательные.

***

Кавказ никогда не был для имперского центра «спокойной окраиной». Это регион, который исторически жил по своим правилам, со своей памятью, языками, внутренней логикой. Поэтому любая модель управления «сверху вниз» здесь почти неизбежно натыкалась на сопротивление, не обязательно вооруженное, но устойчивое: в идентичности, в традициях, в недоверии к навязанным решениям. Отсюда и вечное желание России держать Кавказ в жесткой связке: контролировать элиты, безопасность, границы, информационную повестку, а заодно и то, как людям разрешено помнить собственные трагедии.

И эта логика не ограничивается Северным Кавказом. Сегодня Москва старается сохранять рычаги влияния на Южном Кавказе, действуя через привычный набор инструментов: военное присутствие, «миротворческий» или «посреднический» статус, зависимость от транспортных коридоров и энергетики, работу с внутренними политическими группами, а также постоянное напоминание, что без нее, мол, «все развалится».

Грузия наглядный пример того, как конфликты и «замороженные» зоны годами превращаются в инструмент давления на внешнеполитический курс страны и ее безопасность. В итоге получается система, где сосед вынужден оглядываться не только на свои внутренние решения, но и на то, как они будут восприняты в Москве.

Похожая логика долгое время проявлялась и в том, как поддерживалась управляемость конфликта между Азербайджаном и Арменией: не столько в интересах окончательного и справедливого урегулирования, сколько в интересах сохранения рычага влияния на обе стороны. Не для кого не секрет, что когда конфликт не закрыт, то всегда есть повод «входить в комнату» с правом решающего голоса. Когда мирный процесс идет без посредников и без внешних диктовок, то этот повод исчезает.

Поэтому любая попытка региона выстроить устойчивую архитектуру безопасности своими силами воспринимается Кремлем как угроза его роли и привычной системы контроля.

И пока эта имперская привычка «держать Кавказ на поводке» сохраняется, история депортации и войн не превращается в прошлое, а остается инструментом настоящего. Потому что весь кавказский регион по-прежнему рассматривается Москвой не как равноправный субъект со своей историей, волей, памятью и независимостью, а как пространство для внешнего контроля, где прошлые трагедии неизбежно возвращаются уже в иных, но узнаваемых формах.

• Алиев принял делегацию ведущих американских еврейских организаций-ОБНОВЛЕНО
• Сотрудники МЧС почтили память жертв Ходжалинского геноцида-ФОТО
• Посольство Швеции в Азербайджане поделилось публикацией в связи с Ходжалинским геноцидом