, 24 Июня 2018, 06:51
  • USD
  • /
  • EUR
  • /
  • RUB

Качели судьбыЧЕГО ХОТЯТ ЖЕНЩИНЫ?

14 Марта 2018 09:00 - Культура.
Прочитано - s раз(а)

Воспоминания, рожденные бессонницей…

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность

И небо – в чашечке цветка.

Уильям Блейк

Иногда ночью, когда безумно хочется спать, ты не можешь заснуть от мыслей, толпящихся в твоей голове. Они вытесняют одна другую и как-то непоследовательно возникают ниоткуда и уходят не попрощавшись.

Вспоминаешь кого-то, кого ты обидел незаслуженно, кому ты, не желая, причинил боль… И надо бы у него попросить прощения, да его уже нет, а раньше… было недосуг…

А вот вспомнишь, как обидели тебя и тоже забыли извиниться… Все надо бы делать вовремя…

Имя Бахрама я впервые узнала, как имя молодого участника КВН – умного, обаятельного, самобытного. Программа КВН была и остается безумно популярной и злободневной, ее любят и уважают. А душой ее является Бахрам Багирзаде… И вдруг я узнаю, что КВНщик Бахрам с его бесподобным бакинским акцентом и не менее бесподобной кепкой, издает журнал, а чуть позже, что он задумал книгу «Город моей молодости», где предлагает и мне поделиться своими воспоминаниями. Я засомневалась: тема нашего родного города, в котором знакома каждая улочка, каждый тупичок – далан. Город, в котором прожита вся, такая сложная и счастливая жизнь. А идея – вспомнить все это, рассказать, приходит в голову не нам, старым бакинцам, а совсем молодому человеку. Да, ведь мне повезло: он предложил мне искупить свою вину, хоть чуточку, перед моим любимым городом, перед людьми, многих из которых уже нет. Так чего же сомневаться?

Книга вышла неожиданно скоро и неожиданно прекрасная с великолепным вступлением автора, с замечательными редчайшими иллюстрациями старого Баку с ностальгическими воспоминаниями известных бакинцев. Сразу вслед за книгой появляется в интернете «галерея» Бахрама Багирзаде, это подогревает интерес к книге – о ней узнают, ее просят, ее требуют и у нас, и за рубежом, а книг не хватает. С тиражом Бахрам просчитался или денег не хватило? Требовалось продолжение, переиздание… и 2-я книга выходит! Проделана очень непростая работа. Это недели и месяцы труда! Это огромные средства! Но книга есть, и это благодаря Бахраму Багирзаде! Это удивительный человек – ему интересно все, он жаден и ревнив в творчестве, он влюбляется в тему и выжимает из нее все. Он еще и художник! Но это, наверное, наследственное… Подождите, и он еще удивит нас своими идеями и талантами! Самый главный талант, которым его наградил Бог – это талант любить и помогать! Его любят и уважают, а теперь и завидуют его бесконечным талантам. Завидую и я – белой завистью!

Телефонный звонок… «Меня нет…» – крикнула я… «Это Бахрам» – сказала дочь. И я схватила трубку… Я обрадовалась этому звонку… Мне было безумно интересно – в какую еще авантюру хочет меня втянуть Бахрам? И… с опаской, что ни в чем не смогу ему отказать… А времена сегодня у меня сложные… Впрочем, как и вчера… и позавчера тоже…

Тема, предложенная мне, показалась абсолютно банальной – «Мужчины в вашей жизни, и какими они должны быть на ваш взгляд?»… Банальные вопросы… Банальные ответы…

Какими? Умными, добрыми, верными, сильными и т.д., и т.п.

Нет… Нет… Было что-то еще такое, чего ждали мы от мужчин. Нужно вспомнить, что же это было?.. Кто и какие мужчины моей жизни?.. Мой отец, мой муж, мои учителя, друзья, и, конечно же, мои ученики… Ну, это позже…

Мужчины, которых забудешь сразу, и те, которые навсегда… Случайные встречи, которые запомнились на всю жизнь… И встречи, которые хочется забыть, вычеркнуть навсегда… Но увы!..

Мой отец, Шуаулла Гюльахмедов, работал в ГПУ. Во время повальных арестов 1928 года, совсем еще молодым человеком, был арестован по какому-то сфабрикованному делу и без суда и следствия приговорен к расстрелу… Мама бросилась спасать его. Она стояла в какой-то подворотне, прижав меня к себе, и ждала конца рабочего дня… Поздно вечером Мирджафар Багиров вышел, окруженный своими сотрудниками, и направился к машине. Мама толкнула меня к его ногам… Боясь упасть, я уцепилась за его брюки… И заплакала… Он поднял меня на руки и спросил: «Чей это ребенок?» «Это дочь Шуауллы Гюльахмедова», – сказал кто-то. Он погладил меня по голове и опустил на землю… «Передайте, что ради этого ребенка мы сохраняем ему жизнь». И быстро пошел к машине… Он сдержал слово…

Расстрел заменили на ссылку в Соловки. Какое ласковое имя у этого страшного места… Пока готовили документы, отец был отправлен в Казань на временное поселение. Мама, взяв меня, отправилась вслед за папой. Мне было три года…

Это были счастливые дни, папе разрешали видеться с нами часто и подолгу. Но счастливые казанские каникулы кончились, и папу этапировали в Соловки, а мы… Мы вернулись в Баку с только что родившимся братиком…

Мама продолжала учебу в мединституте, а ночами дежурила в больнице, с трудом зарабатывая нам на жизнь. Писем от папы не было. Только потом мы узнали, что он был лишен права переписки. Так прошли год за годом…

Как-то вечером мама надела свое единственное нарядное платье, поцеловала нас и куда-то ушла. Бабушка (мать моего отца) и тетя плакали, дед метался на своей половине… От нас, детей, что-то скрывали. Соседка не выдержала и по секрету сказала мне, что сегодня моя мама выходит замуж. Я заплакала, и нас быстро увели спать.

До сих пор ясно помню сон, который мне приснился в ту ночь… Иду я по улице, ярко светит солнце и почему-то идет дождь. Он заливает мне лицо, глаза. Мне щекотно… Я проснулась. Надо мной стоял папа и плакал…

Потом пришла мама и кто-то еще. Нас, детей, сразу увели к бабушке… Я долго не могла заснуть. За стеной слышались громкие голоса, слезы, а утром я узнала от той же соседки, что на просьбу моего отца вернуться, мама сказала: «Поздно… Уже ничего нельзя изменить…» Прошло столько лет…

А через день папу отправили в Гянджу. Жить в Баку ему не разрешили. Он умолял маму отпустить меня с ним, хоть на неделю. И мама сдалась.

Мы были очень счастливы вместе. Папа ни на шаг не отпускал меня от себя и говорил, говорил, как будто боялся замолчать, чтобы я не ушла.

А потом… Потом я вернулась в Баку… А потом… Папа женился, и с новой семьей вернулся в Баку. Учился в мединституте, жил в селе Зиря и работал там фельдшером.

Мы редко виделись. Иногда папа сбегал с занятий, чтобы повидаться с нами…

Мы часто болели. Нашим доктором был Абульфас Караев. Дети ждали его с нетерпением. Осмотрев, он вручал им рецепт: мальчикам – пять семечек три раза в день, девочкам – два раза попудрить носик и один раз накрасить губы. Это был восторг!

Доктор Караев приходил в полотняной фуражке с большим козырьком, напяливал ее на братика, и пока тот возился с ней, выстукивал его и выслушивал. Однажды он так и ушел, оставив фуражку на голове брата. Мы бросились за ним: «Доктор! Вы забыли фуражку!» Доктор нахмурился: «Я ничего не забываю! Я прописал ему надевать ее два раза в день, утром и вечером, после еды»…

Как-то я была в Зиря у папы в гостях. У папы шел прием. Вошел старик с перевязанной головой. «Умираю, дохтур», – сказал он. Папа осмотрел его и сел выписывать рецепт. «Не надо, дохтур… Аптека пулум йохдур», – тихо и грустно сказал старик… Папа вывел меня в другую комнату: «Посторожи, чтобы меня не застукали». Он залез в шифоньер, вытащил из сумки жены деньги и отдал их старику вместе с рецептом…

Мой папа… Моя боль… Как мало я его знала… Он очень любил меня… Но ничего не мог для меня сделать… Однажды он принес мне замшевые, слегка поношенные туфли на каблуках. Они были малы его жене, и он их стащил… Я была счастлива – это были первые туфли на каблуках в моей жизни…

Но счастье длилось недолго… Бабушка мне сказала: «Гурбан олум, верни туфли папе. У него дома скандал»… Мне не было жаль замшевых туфель… Мне до слез было жаль папу…

Через несколько дней он принес мне деньги, чтобы я купила себе туфли. Уж не знаю, где он их заработал… У меня никогда не было таких денег. Я отправилась по магазинам. Напротив Парапета я вошла в магазин и сразу наткнулась на отдел шляп. На верхней полке лежала роскошная плетеная бело-зеленая шляпа. Я попросила продавщицу показать ее мне.

– Иди отсюда, девочка, эта шляпа не для тебя. Да у тебя и денег таких нет.

Я показала ей зажатые в кулак деньги, и она, кряхтя, полезла за шляпой… Домой я шла с огромной коробкой, с трудом сдерживая слезы…

Шляпу я так ни разу и не надела, и она много лет пролежала на верхней полке шифоньера, рядом с фуражкой доктора Абульфаса Караева…

Театр вошел в мою жизнь, когда мне было десять лет. Летом наша семья отдыхала в Куткашене (Габала), где отчим был секретарем райкома партии. Вот где я впервые услышала слово «театр»…

Куткашенские мальчишки – Азизага Герайзаде (отец известного в будущем композитора и музыканта Вагифа Герайзаде), его брат Аджага Герайзаде и Джангир Каграманов (будущий директор Рукописного Фонда). Они разыгрывали сцены из пьес Шекспира и Шиллера, разучивали огромные монологи. Конечно, я не все в них понимала, но музыка стиха захватывала и покоряла. Я бесконечно благодарна судьбе за эти встречи, мальчики стали первыми моими учителями, а им тогда было десять-одиннадцать лет… Мне так и не удалось вернуться в те места… Сегодня там проходят музыкальные фестивали. Замечательный выбор! Габала – древняя земля, она дает импульс творчеству и вдохновению!

Одна история тогда меня потрясла и осталась в памяти… Однажды наша няня потихоньку от родителей повела нас поглазеть на местную свадьбу. Огромный двор, много гостей… Приехал жених со свитой. Ему под пятьдесят… Зазвучала музыка, и на пороге появилась невеста, закутанная в шелк. Это была тоненькая девочка лет шестнадцати… До сих пор помню их имена: он – Балами, она – Эркиназ. Толпа кинулась приветствовать новобрачных. Вдруг с крыши соседнего дома раздался взволнованный голос. Юноша, почти мальчик, запел, нет, закричал «Səni mənə verməzlər, Sarı qəlin aman, Neynim aman-aman, Sarı Gəlin».

Невеста потеряла сознание… Ее унесли в дом, женщины украдкой утирали слезы… По знаку жениха парни бросились в погоню за юношей. Он убегал по крышам, прыгал по деревьям, летал над дворами. Песня долго звучала, то отдаляясь, то приближаясь снова…

Потом я много раз слышала «Sarı qəlin», но никогда песня не звучала так пронзительно и нежно, так скорбно…

Много лет я мечтала снять музыкальную новеллу по этому сюжету «Sarı qəlin», но как-то руки не доходили… А сейчас, кто знает… Кто знает… Может быть, это сделают мои ученики?.. Может быть!..

Моя любимая школа №132, мой класс, мои учителя…

Учитель физики, легендарный Петр Александрович Далин. К его уроку я оживлялась. Он входил со старым портфелем подмышкой и говорил:

– Гюльахмедова Гюля, вон из класса!

Я подхватывала свой заранее подготовленный портфель и со словами «Петр Александрович, я же ничего не сделала» направлялась к выходу.

– Сделаете, – говорил Далин.

Я выходила из класса, а класс с завистью смотрел мне вслед.

Прошли годы… Выходя из театра, я с удовольствием смотрела на толпу у кассы. Шел «С легким паром». В конце очереди я увидела Петра Александровича Далина. Боже, как он постарел! Он окликнул меня:

– Вы! Гюльахмедова! Я не могу попасть на эту вашу «баню»!

– Ну что вы, Петр Александрович! – заюлила я, – Надо было позвонить мне.

– Да как-то постеснялся, – сказал Далин.

– А выгонять меня из класса ни за что вы не стеснялись?

Он улыбнулся:

– Да вы знаете, мне уже тогда казалось, что физика вам не понадобится. Вам нечего было терять время…

После спектакля на проходной мне передали коробку конфет: «Гюле Гюльахмедовой! Петр Далин с благодарностью»…

…Боже! Если бы я могла рассказать об этом моему классу! Да они прибили бы меня, как последнюю лгунью!

Война… война… Первый, второй, третий день… Месяцы и год… Мы начинаем понимать, что это надолго…

Наши мальчики ушли на фронт добровольно. Мы обещали их ждать, и они писали нам, и во всех письмах-треугольниках были одни и те же стихи Симонова «Жди меня, и я вернусь, Только очень жди»… Каждому из них казалось, что это его стихи, и посвящены они только ей одной…

Как-то утром мы с подружкой Анечкой шагали по булыжной мостовой в школу. Машин почти не было. И вдруг услышали совсем рядом визг тормозов. Около нас остановился зеленый грузовик с бритоголовыми мальчишками в солдатской форме. Мы страшно испугались, мальчики бросились нам помогать. Один из них чмокнул меня в щеку. Это было слишком! Я влепила ему пощечину, и мы пустились бежать.

Разве мы могли подумать, что эта история будет иметь продолжение? Но об этом позже…

Семья моей подружки Анечки состояла из пожилого, маленького, толстого папы, Ага Дадаша, огромной басовитой мамы Нюры и братика Кямала. Они обитали на двенадцати квадратных метрах последнего этажа четырехэтажного дома. Я приходила заниматься с Анечкой физикой, хотя сама в этой науке ничего не смыслила. В течение урока я не могла оторвать глаз от большой тарелки с хлебом. У меня в голове не укладывалось: как это можно ходить по комнате, разговаривать, заниматься, когда перед тобой на столе столько хлеба?!

Однажды дядя Дадаш сказал:

– Нюра, почему у нас с абажура капает вода? Надо бы мне залезть на крышу…

– Куда тебе? Упадешь! – басом ответила Нюра, – вот в выходной полезем вместе.

В выходной с потолка шел обильный дождь. Нюра и Дадаш, поддерживая друг друга, полезли на крышу… Через минуту оттуда раздались многоголосые вопли. Появилась Нюра, она как котят тащила сына Кямала и его друга, моего брата Рауфа. На покрытой киром крыше, прямо над квартирой, мальчики развели огород. Притащили землю и обильно ее поливали. Ежедневно лопатой взрыхляли землю вместе с киром. Они готовили помощь фронту… Мужчины! Совсем еще дети!..

Мне часто говорят: «Ну, как же, тогда и трава была зеленее, и люди были добрые. Правда?» Нет, не правда! Просто в те тяжелые времена война, как лакмусовая бумага, проявляла все – и добро, и зло… И люди были разные… Мою маму, замечательного врача, часто Наркомздрав отправлял в районы Азербайджана для помощи в тяжелых случаях. Однажды перед отъездом она отдала нам с братом единственно ценное, что у нее осталось – янтарные бусы: «Отнесите на Кубинку. До моего приезда вам хватит». Такие поручения мы выполняли с удовольствием. После продажи нам разрешалось купить себе по конфетке или по пирожку с картошкой.

Закончив операцию с бусами, мы бродили между рядами соседнего базарчика, выбирая конфеты. Два продавца, два здоровых парня, подозвали идущего мимо них солдата на костылях – он продавал шинель.

– Хочешь повидла, солдат? – спросили они его, – Открой рот.

Солдат благодарно улыбнулся и открыл рот. Они ложкой зачерпнули из банки какое-то месиво. Солдат закашлялся, изо рта у него пошла пена. Парни хохотали – они угостили его мыльным суррогатом. Мы бросились с кулаками на этих парней, царапались, кусались… Нас с трудом оторвали от них… Мы побежали догонять солдата. Молча протянули ему наши конфетки… Он не взял… Он боялся нас…

Были и такие мужчины в нашем гостеприимном Баку…

Но было и такое… Актеров в Баку любили. Про них сочиняли беззлобные байки. Вот одна из них:

Война… Ночами город погружался в кромешную тьму… Затемнение… В одну из таких ночей знаменитый любимый актер Мирза Ага Алиев в каракулевой папахе и с поднятым воротником проходил мимо Ахундовского садика. К нему подошли двое. «Союн» (Раздевайся) – сказали они. Он обернулся, опустил воротник: «Мян бейам хамамдаям?» (Я что, в бане?), – спросил он. «Ай Мирза, багышда бизи, танымадыг!» (Мирза, извини нас, мы не узнали тебя!) Мирза поднял воротник и пошел дальше… Парни, не отставая, шли по пятам… «Что вы идете за мой? Что вам нужно?» – остановился Мирза. «Извини, Мирза, там на углу стоят двое наших. Они могут тебя не узнать. Мы тебя подстрахуем».

Вот такие были воры, поклонники театра в нашем городе…

Я окончила школу «Рабочей молодежи». Семейный совет решил, что я должна быть врачом, как мои родители. Я поступила в мединститут. Какое-то время я училась одновременно с папой: я – на первом курсе, он на пятом.

Папа пользовался большим успехом у девчонок. Студентки ходили за ним стаями. Папа упивался этим. Ведь он был так молод…

Мне стыдно вспоминать, как я «шантажировала» его. «Папа, – тихо говорила я, – дай рубль на ириски, или я скажу девчонкам, что ты мой папа»… И папа начинал шарить по карманам, наскребая мелочь, которую выдала ему на дорогу жена…

В мединституте я продержалась один семестр. Потом по семестру в АЗИ – геологоразведочный, нефтепромысловый, инженеров пожарной охраны… «Непутевая», – махнули на меня рукой родные… Но тут я еще раз рискнула, поступив в театральный институт, закончила его с отличием, став первой женщиной-режиссером в Азербайджане…

Слово «Учитель» – муаллим, приходит к нам в детстве, а потом сопровождает всю жизнь, олицетворяя собой что-то очень доброе, сокровенное… Моим Учителем стал замечательный режиссер, окончивший ГИТИС, Мехти Асадуллаевич Мамедов. Я часто задумывалась – а был ли счастлив мой Учитель?.. Казалось бы, он получил при жизни все, что только можно было получить – звания, награды, премии… И лишь недополучил человеческого тепла и искренности… Понимания… Но об этом говорить, увы, поздно… Его любили и ненавидели за философский склад ума, неординарное мышление, за то, что его невозможно было «посадить на место», а тем более заставить пойти на компромисс. И те, и другие никогда не позволяли себе сфамильярничать с ним, похлопать его по плечу. Он был одним из тех немногих, кто пройдя через победы и срывы, открытия и заблуждения, был беспощаден к себе, постоянно самоедствуя, анализируя свои спектакли и работы. Говорили, что он суров и неулыбчив. Это совсем не так! Если бы вы знали, как он умел смеяться! Как-то раз он пришел на лекцию в белом роскошном костюме, подошел к столу, едва сел, как ножки стула подломились… Он упал под стол… На глазах у нас, своих студентов… Воцарилось молчание… Нас душил смех, мы еле сдерживались… И вдруг из-под стола послышался смех, сначала тихий, потом переходящий в хохот. Учитель сам вывел нас из затруднительного положения. Потом мы долго смеялись… Уже вместе…

Часто задумываюсь – что остается, когда уходит Учитель?.. Наш Учитель, кроме своих замечательных спектаклей, трудов, оставил миру режиссеров, актеров, театроведов – своих учеников, которых он взрастил, выпестовал… И которыми гордился всю жизнь…

Как реликвию храню книгу Николая Горчакова «Режиссерские уроки Станиславского», подаренную моим Учителем. Есть в ней такая надпись – «Эту книгу писал о своем Учителе учитель твоего учителя. Мы вправе гордиться такой родословной»… И я всегда горжусь этим, мой дорогой Учитель…

Получив диплом врача, папа с семьей уехал к месту назначения в один из дальних районов Азербайджана. Но прожил там недолго. Организм его, видимо, был сильно подорван ссылкой, и он тяжко заболел. Спасать его вылетели из Баку дядя Гасым и моя мама. Но опоздали… Ему не было и сорока лет…

Мой отец… Моя боль, которая не дает мне покоя… Он так и не узнал, что его непутевая дочь, наконец, нашла дело своей жизни…

Шли годы… Случайно встретившись на Торговой со знакомым, мы бурно обсуждали вчерашнюю премьеру. Вдруг мой собеседник бросился к идущему навстречу мужчине:

– Володька! – вопил он. – В Баку? Какими судьбами?

Он представил мне своего фронтового друга. Они не виделись много лет…

– Так ты по работе?

Володя засмеялся:

– И по личному тоже… По очень личному… Нас, мальчишек-призывников, в первые дни войны привезли в Баку и на грузовике перевозили на паром. На набережной, прямо из-под колес, выскочили две напуганные девчонки. Мы бросились им помогать. Я глаз не мог оторвать от одной из них… От переизбытка чувств я чмокнул ее в щеку и тут же получил пощечину! Девчонки убежали… Это был первый поцелуй в моей жизни, – засмеялся он, – …и первая пощечина тоже… Я дал себе клятву – если вернусь с войны живым, приеду в Баку и найду ее! Я выжил, вернулся домой, кончил институт, женился. У меня дети… В Баку я, конечно, не поехал… Шли годы, и вдруг – командировка в Баку! Место я нашел сразу, и все…

Я была потрясена… Я пыталась что-то сказать… Но он не слышал меня… Он как будто искал кого-то в толпе…

– Ночью улетаю… Конец сказке…

Рядом шла чужая, незнакомая женщина, и продолжать этот разговор ему не хотелось… Я попрощалась и быстро ушла… Это судьба! – подумала я, – пусть остается на всю жизнь со своей, как поется в песне, «то ли девочкой, то ли виденьем»…

В меня, как тогда говорили, «втрескался» молоденький лейтенант, влюбленный в меня еще со школы. Он клялся мне в вечной любви, готов был отдать за меня жизнь, посвящал мне стихи… Свои и чужие… И вот как-то он мне позвонил и сказал, что только что вернулся с учений и привез два чемодана винограда (естественно, наворованного) и не знает, как его реализовать. Я позвонила маме в «Скорую помощь», где она работала. Через час совершенно счастливый он сообщил мне, что буфетчица тетя Маша мгновенно распродала его виноград работникам «Скорой помощи». «Даже твоя мама, – сказал он, – взяла два килограмма. Правда, денег у нее с собой не было, и она обещала, что ты отдашь мне их завтра». Времена были тяжелые, я не была избалована, но что-то показалось мне гадким во всем этом. Я схватила деньги, трамваем добралась до Сальянских казарм и вызвала его на проходную. Он безумно обрадовался. Я протянула ему деньги. «За виноград» – сказал я. Как вы думаете, что сказал мне мой пылкий поклонник? Он сказал: «Ну что ты? Стоило так спешить! Завтра бы отдала»… Ни завтра, ни послезавтра у нас уже не было…

Через год я вышла замуж за человека, только вернувшегося с фронта, в рюкзаке которого была одна простынка с печатью, которую мы продали на Кубинке вместе с моими американскими ботинками, полученными по талону. Собирали на свадьбу… И были абсолютно счастливы…

Мы познакомились в Доме офицеров, в котором работала тогда оперетта. В антракте в фойе играл оркестр. Были танцы… Первый танец наш был под модный тогда вальс «Ночь коротка, спят облака, и лежит у меня на ладони незнакомая ваша рука»… В перерыве к нам подошла незнакомая пожилая женщина: «Вы замечательная пара! Не потеряйте друг друга»… Мне было 18… Ему 22… Через месяц мы поженились… Мы жили у моей мамы на Колодезной, 17. Я училась, он заканчивал Высшее морское училище на Зыхе. Только что вернувшийся с фронта с тяжелым ранением, он состоял на довольствии в училище, питался там. А поздно вечером приезжал домой к нам усталый, но счастливый. «Не вижу радости на твоем лице при встрече с мужем, – шутил он, – в чем причина?» А причина была одна и та же – я хотела есть… Мы все сидели на маминой шее, зато раз в месяц мой муж приносил «сухой паек» – 1 килограмм сахара, 1 килограмм масла и 2 килограмма печенья, галеты «тахта пиченник», как их называли. Это был восторг!

Но в один «прекрасный» день мне пришлось уйти из родного дома с моей Колодезной. Причина бытовая – слишком тесно было в двух маленьких комнатах: мама с тетей и маленьким братиком, семья моего брата, который вернулся из армии и привез жену с дочерью от первого брака, которую он удочерил, его маленькая дочурка, его товарищ, которому некуда было возвращаться, и я с мужем и дочкой. И мы решили уйти…

Начались скитания… Баилово, где в туалет приходилось проходить через комнату хозяев, и разрешалось это делать два раза в сутки. Потом улица Горького, буквально крысятник: проходная комната с общей галереей. Подвал на Физули, откуда нас периодически выселяли (сдача квартир не поощрялась).

И снова нас выгоняли в очередной раз… Мне посоветовали обратиться в исполком, который возглавлял очень уважаемый человек. «Он воевал, – говорили мне, – поможет семье инвалида войны. Он не даст вас выселить». Я пошла… Рассказала ему о наших бедах. Он доброжелательно выслушал и дал слово помочь… Я, счастливая, побежала в институт на занятия, а когда вернулась, на улице, на тротуаре, стоял мой фанерный шифоньер, моя единственная мебель, а на узлах сидела заплаканная тетя с моим ребенком на руках… А этот человек, «мужчина», командовал выселением. Он даже не повернулся в мою сторону, выкидывая на улицу последние наши пожитки…

Много лет спустя я видела его в администрации театра. Он требовал билет на мой спектакль, тыча в нос администратору свое удостоверение «Героя Советского Союза»…

Зых, морское училище, мой дорогой Зых! Восемь лет счастья! Первая дорогая покупка – холодильник! Правда, мебель была с бирками училища. Была одна проблема – как добираться днем на репетицию, а ночью со спектакля.

С транспортом тогда было очень сложно. Рассчитывать можно было только на алабаш. И все равно это было счастье – иметь свою комнату, пусть даже в коммунальной квартире!

Однажды моего мужа, преподавателя ВМУ, вызвал начальник училища, известный адмирал Рамишвили:

– Мартынов, – сказал он, – вчера я был в Русском драмтеатре, смотрел спектакль твоей жены. Она способный человек. А в каком пальто она ходит? Иди в финчасть, я выписал тебе премию. Купи драп. На улице Горького есть хороший портной, моя жена шьет у него. Я дам тебе адрес…

Я очень обрадовалась этим деньгам и на другой день купила свою мечту – фанерный буфет со стеклянными створками… Неделю мой муж не разговаривал со мной… А я пряталась от адмирала в своем старом пальто…

Через восемь лет я получила от театра общежитие – двухкомнатная «хрущевка» двадцать девять с половиной квадратных метров, на шестом этаже шестиэтажного дома… Без лифта… Мы с мужем, инвалидом войны, вошли в квартиру, и не выходили оттуда три дня… (Боялись, что займут)… Спали на полу, укрывшись шинелью… Это было счастье…

Гораздо позже, после всех званий и наград, мне, в числе ведущих деятелей искусства, выделили квартиру рядом с Домом правительства. На тринадцатом этаже с лифтом… Но тут в театре с участием министерских чиновников произошел «переворот»… Это была интрига, выстроенная по всем законам жанра – с подкупом, шантажом и подметными письмами. Власть в театре сменилась. Многие покинули театр, и я в их числе. Квартиры меня лишили. И до сих пор я живу в двухкомнатной «хрущевке», двадцать девять с половиной метров, на шестом этаже шестиэтажного дома… Без лифта… Зато на улице Пушкина, за спектакль о котором Гейдар Алиевич Алиев вручил мне Государственную премию…

Впервые в Азербайджане была учреждена Государственная премия в области литературы, искусства и науки. Прошел строгий отбор, и от Русского драматического театра им. Самеда Вургуна был выдвинут новый спектакль о Пушкине «Шаги Командора». Была создана государственная комиссия из ведущих писателей, драматургов, ученых. Обсуждения проходили в три тура. На первом туре «Шаги Командора» прошли большинством голосов. (У нас в комиссии был свой человек – наш актер Петр Борисович Юдин. Он держал нас в курсе дел.) Второй тур мы прошли большинством голосов. После каждого тура председатель комиссии являлся с отчетом к Гейдару Алиевичу. И наконец третий тур. Решающий тур… Ошарашенный Юдин сообщил нам, что большинством голосов нас убрали из списка… «Вот и все» – решили мы… Финита ля комедия… Рассматривая окончательные списки претендентов, Гейдар Алиевич спросил: «А где же пушкинский спектакль? Он же два тура проходил большинством голосов?» Смущенный председатель молча развел руками… «Это не честно», – сказал Гейдар Алиевич. И своей рукой вписал «Шаги Командора» в списки лауреатов. Об это мы узнали потом… А накануне праздника, когда должны были быть опубликованы списки лауреатов, поздно ночью у меня дома раздался телефонный звонок. Приглушенный мужской голос почти шепотом сказал: «Извините за поздний звонок. Я наборщик в типографии. Большой поклонник вашего театра. Завтрашние газеты будут немного задержаны. В списках лауреатов Госпремии произошли изменения»… И он бросил трубку. Мы долго гадали, что значит этот звонок…

И еще о поклонниках… Однажды мы с театром выехали на гастроли в Донецк. Меня поместили в одноместный номер, и буквально в первый же день я почувствовала себя как-то неуютно. У меня было ощущение, что я не одна, и за мной кто-то наблюдает. Я осмотрела все закоулки номера, даже заглянула под кровать… На следующее утро я не выдержала и резко распахнула дверь в холл. На полу, отброшенный дверью, лежал мальчик лет пяти… Ко мне бросилась горничная. Она рассказала, что этот мальчик, Алайн, сын французов, работающих по контракту на шахтах Донецка. Он узнал, что у нас остановились артисты-гастролеры и умирает от любопытства. «Простите его, – сказала горничная, – он целый день не отходит от вашего номера»… Так мы познакомились. Так началась наша дружба. Он ходил за мной, как тень, сидел у меня на репетициях, задавал уйму вопросов. Я водила его на все спектакли. Актеры обожали его. Расставание было тяжелым… Алик, как мы его называли, с трудом сдерживал слезы… Заботливая горничная успокаивала его, обещала ему помочь со мной переписываться…

Приехав в Баку, я сразу же стала получать его письма. Он больше рисовал, но мы понимали друг друга. Однако продолжалось это недолго… Как-то с работы пришел расстроенный муж. «С каким иностранцем ты переписываешься?» – спросил он. Я сразу не поняла, а потом засмеялась и показала ему маленькую фотографию Алайна, которая была у меня всегда в бумажнике. «И, тем не менее, – сказал муж, – переписку прекрати. Мне не нужны неприятности с командованием»… Довод убедительный, подумала я, и отвечать на письма перестала. Долго еще получала отчаянные письма-рисунки… И все! Много позже я хотела обратиться в программу «Жди меня» с просьбой разыскать Алика. Но кроме его имени – Алайн, и то, что он из Фонтенбло, я ничего больше не знала. Вот такой мужчина был в моей жизни…

На месте, где сейчас находится метро Сахил, находился мюзик-холл. Это была площадка со сценой, окруженная домами. Как только темнело, все окна заполнялись зрителями. Театры с удовольствием играли летом на этой площадке.

И вот, во время спектакля «Без вины виноватые» с замечательным актером Борисом Чинкиным в роли Незнамова на сцену в развалку вышла драная дворовая кошка. Она присела рядом с актером и после первой трагической фразы отреагировала протяжным «В-а-а-а-у». Актер занервничал и пнул ее ногой. Кошка послушно перешла на другую сторону сцены с очередным «В-а-а-а-у»…

После спектакля было объяснение с администрацией мюзик-холла. Дворовую кошку к следующему спектаклю пообещали выловить. Ловили всем двором. Кошка как провалилась.

К следующему спектаклю после первой же фразы она снова появилась, смотрела на актера трагическими глазами и вовремя подавала свои реплики.

После спектакля был скандал. Администрация клялась, что кошку поймали. На следующий спектакль зритель шел уже не на спектакль «Без вины виноватые», а на «шоу с кошкой». Актер нервничал. Зритель заскучал – кошки не было… Но в середине спектакля она неожиданно свалилась откуда-то сверху и, как бы извиняясь за опоздание, простонала «В-а-а-а-у». Зрители аплодировали… Актер остановился и с пафосом сказал:

– Или я, или она! В-а-а-а-у, – и ушел со сцены…

Наконец, кошку выловили, договорились с каким-то шофером, чтобы он вывез кошку за город, как можно дальше, чтобы она не смогла вернуться…

Об этом узнал наш художник, Юра Торопов. Он разыскал шофера, выкупил у него кошку и дрожащую, напуганную, унес под пиджаком к себе домой. Он оставил ее насовсем. Кормил ее своим голубым луковым супом и читал ей стихи. Свои стихи. И говорил, что они ей нравились, потому что иногда она издавала тихое «В-а-у»…

Юрка, Юра, Юрий Алексеевич Торопов… Мальчишка, хулиган, художник от Бога. Он ворвался в мою жизнь, в мое творчество, в мой театр, как комета… яркая и неожиданная… Шумный и непредсказуемый…

Мы много спорили, отстаивая каждый свое видение, не уступая своих позиций, иногда просто из упрямства. Отношения с руководством театра складывались сложно – он часто шокировал своим поведением.

Как-то директор театра Ирина Петровна Новинская созвала худсовет по приему эскизов для очередного спектакля. Художник был приглашенный, из другого города, еще не знакомый нам. Совет собрался в полном составе – ведущие актеры, режиссеры, короче, элита. Тогда к этому относились очень серьезно. Не было только Торопова, главного художника театра. «Можем начинать, все в сборе», – объявила директор. «А где главный художник?» – спросили приглашенные. «Ах, да, – смутилась Ирина Петровна, – я забыла пригласить его». Она нажала на кнопку. Вошел молодой работник сцены, юноша, скажем, со странностями, но добрый, всегда готовый услужить. Секретарша куда-то вышла, оставив его у телефона. «Молодой человек, – обратилась к нему директор, – разыщите Торопова. Он где-то в театре, и скажите, чтобы он незамедлительно явился ко мне в кабинет». Через некоторое время рабочий вернулся.

– Вы нашли Торопова?

– Нашел…

– Вы сказали, что я вызываю?

– Сказал…

– Ну и что он ответил?

– Он ответил, что в гробу вас видел…

Директор покраснела… Мы еле сдерживались…

– Больше он ничего не сказал? – с иронией спросила Ирина Петровна.

– Сказал…

– Что?

– В белых тапочках…

Худсовет отменили. Торопову объявили выговор. Труппа зауважала его…

Накануне открытия гастролей в Донецке, Торопов пропал. Мы искали его с милицией по больницам и моргам (срывалась монтировка первого спектакля). А он… Он сел на проходящий через Донецк поезд и поехал к морю писать этюды… Вернулся поздно вечером и всю ночь монтировал спектакль, который открывал гастроли, и с ним вкалывала бригада рабочих. Они не обижались на него. Они знали, что он такой, и другим быть не может. Это будет не он! И таким они его принимали. И любили…

С виду здоровяк, спортсмен – тяжело больной человек. С ним всегда что-то происходило… В Кисловодске с ним случился приступ стенокардии. Он лежал в номере, а в дверях толпились актеры. Появился врач «Скорой помощи». Внимательно осмотрел Юру:

– Мой друг, у вас плеврит.

– У меня стенокардия, – простонал Торопов.

– У вас плеврит…

– Стенокардия…

– Плеврит…

– Стенокардия…

– Вот дурень! – взорвался врач, – Плеврит же лучше!

Юрка, Юра, Юрий Алексеевич Торопов… Заслуженный деятель искусств Азербайджанской Республики, член Союза художников России, действительный член Международной Академии науки и творчества. Сейчас он в Москве. Работает много и успешно. К сожалению, много болеет… И еще гуляет со своими собачками. Они любят его преданно и благодарно…

Война… И снова война…

Без правил, неожиданная и необъявленная…

Когда ни за что друг убивает друга…

Когда целыми семьями люди бегут из своих домов в никуда…

Когда войска подходят к твоему городу, и гибнут люди…

И конца края этому не видно…

…Ночью я стояла на балконе, слушала гул канонады, и мысли одна страшнее другой приходили в мою голову.

… Неужели это надолго?..

…Неужели выхода нет?..

И как ответ на мои вопросы, прозвучал голос с соседнего балкона:

…«Такое не может продолжаться долго…

Должен кто-то прийти и остановить этот ужас»…

Это говорил мой сосед, врач, умница, добрейшей души человек…

Он будто прочел мои мысли и хотел меня успокоить…

…Или, может быть, он уже что-то знал?.. Что-то слышал?..

«Он придет, и это кончится», – продолжал он убеждать то ли меня, то ли себя…

И «Он» пришел! Нет, «Он» не пришел откуда-то со стороны…

«Он» просто вернулся к себе домой… Туда, где он сегодня был нужен! Необходим!

«Он» вернулся, и его приход, ЕГО ПОЯВЛЕНИЕ, вселило надежду одним, и отрезвило других…

Эта «война»… Если ее можно так назвать…

Ведь в войне есть подстрекатели и невинные жертвы… Есть победители и побежденные…

Есть враги… Смертельные враги…

Здесь у нас ничего этого не было…

Была страшная неразбериха, в которой гибли люди… Ни в чем не виноватые старики и дети… И в этом надо было разобраться…

И «Он» сделал это…

«ОН» – МУЖЧИНА, ЧЕЛОВЕК, и ничто человеческое не было ему чуждо…

Он любил жену и страдал, когда ее не стало…

Любил своих детей и волновался, когда они болели…

Наверное, не всегда был доволен собой…

Наверное, ему было знакомо «чувство страха»… «Он» знал, на что идет, возвращаясь в то страшное время на свою объятую смутой родину…

«Он» находит выход из, на первый взгляд, безвыходного положения… Выход, которого не нашли другие… (А, может быть, и не искали?)

«Он» пришел, и готовые бежать люди стали распаковывать чемоданы…

Люди знали: раз «Он» с ними – все будет в порядке…

«Он» принес мир на свою измученную, израненную родину…

«ОН» – это Гейдар Алиевич Алиев.

Как какими усилиями ему это удалось, знает один Бог!

Недавно мы разговорились с редактором Бахрама, удивительной женщиной, которой я абсолютно доверяю, и которая умеет слушать, что сейчас большая редкость. Она спросила меня:

– Вы ведь женщина с мужской профессией! Есть ли у вас недостатки? Или странности? Только честно!

Я задумалась…

– Конечно, есть! И то, и другое. Я же остаюсь женщиной. Я любопытна… Но не любознательна… Ни одного спектакля я не досмотрела до конца. Как только мне становится ясен замысел режиссера, его почерк, мне становится неинтересно, скучно. Кстати, свои спектакли тоже не люблю смотреть. За это мне часто доставалось.

Я сентиментальна… Администрация театра попросила меня съездить в один из микрорайонов, осмотреть сценическую площадку для моего спектакля. С пересадками с трамвая на трамвай я добралась до цели. Возвращаясь, ждала трамвай на конечной остановке. Ждала долго, развлекаясь тем, что наблюдала за муравьями, которые на рельсах развели бурную деятельность. И вдруг меня осенило: «Боже, что они делают? Ведь сейчас придет трамвай и передавит их всех». Я готова была своими руками перетащить каждого из них в безопасное место…

– Что вы здесь делаете? – какая-то женщина с любопытством наблюдала за мной.

– Жду трамвая… – смутилась я.

– А трамвай здесь давно не ходит. «Конечную» перенесли в другое место.

…Мне казалось, что даже муравьи смеялись надо мной!..

Меня любят дети, сумасшедшие и животные… Уличные собаки и кошки увязываются за мной, заглядывают в глаза, и я буквально до слез стесняюсь уйти от них. Сумасшедшие делятся своими проблемами, и мне интересно их слушать! Странно, не правда ли? И еще. Не люблю, когда мне дарят цветы. Не могу смотреть, как они умирают…

Я доверчива… Однажды чуть не наступила на высохшее тельце кузнечика. Я принесла его домой, уложила в коробку, подстелила капустный лист… Утром кузнечик открыл глаза-бусинки… Через день он шевелил ножками… На него пришел посмотреть мой правнук. Он открыл крышку и сказал:

– Какой же это кузнечик! Это вредная саранча. Вот она оклемается и сожрет весь виноград на твоем балконе.

Вспомнить бы – ведь у меня уже так бывало… Доверилась, и в трудную минуту оказалось, что это вредная саранча…

Недавно рылась в своих бумагах и в одном из журналов наткнулась на свое письмо – напутствие одному из моих молодых коллег. Оно показалось мне заслуживающим внимания. Привожу его не полностью «…Я много старше вас, я могла бы быть вашей матерью. Я много знаю, чего не знаете вы. Я была счастлива в творчестве, в дружбе. У меня были замечательные талантливые преданные друзья. Мне выпало горе терять их одного за другим. В один миг я лишилась дела всей моей жизни. Для меня сегодня – «ЭТО ПОСЛЕ ВСЕГО»: шумного успеха, аплодисментов, цветов, признания и… предательства… Для вас это трамплин к успеху, аплодисментам, цветам, признанию и предательству также…

Иногда у вас бывает «депрессия», и тогда вы произносите страшные слова – «Вам это надо?»… «Мне это надо?»… Это слова-вредители, слова-убийцы, они убивают мечты замыслы, надежды на лучшее, делают человека пассивным. И тогда бери его голыми руками… Вы талантливы, потому вам суждено пройти через все это… Если будет трудно – позовите»…

Должна признаться, что существенной пользы это письмо не принесло. Коллеге не понадобились мои советы и помощь. А может быть, он пошел от противного?.. И судить нельзя… И понять трудно… Скорее всего, каждый должен идти своим путем…

Как-то мы с моей маленькой дочерью смотрели какой-то фильм, где старик, учитель пения, влюблен в свою ученицу, а она любит молодого певца и уехала с ним. После сеанса я спросила дочь:

– Тебе понравился фильм?

– Нет, – сказала она, – мне жаль старого учителя, они его бросили…

– А ты бы хотела, чтобы молодые расстались?

– Нет, – ответила она, – я хотела, чтобы они были вместе и пили чай.

Вот и я хочу, чтобы все были вместе и пили чай!

Гюльджахан Гюльахмедова-Мартынова,

режиссер

Allah rehmet elesin!

Рубрика «О чем говорят женщины?» выходит при поддержке кафе «Aphora».

www.coffeaphora.az

Nizami 83

Бахрам Багирзаде

Статьи
ДРУГИЕ НОВОСТИ РАЗДЕЛА
TOP 10